Синие ночи

Продолжаю открывать коробки.
Нахожу залежи выцветших и потрескавшихся снимков, которые вряд ли когда-нибудь захочу снова увидеть.
Нахожу множество изысканных свадебных приглашений от людей, чьи браки давно распались.
Нахожу множество извещений о заупокойных мессах по людям, чьи лица давно забылись.
Бумажный хлам. Когда-то у него была миссия: воскресить в будущем важные мгновения прошлого.
А воскрешается лишь ощущение того, как мало я ценила важные мгновенья прошлого, пока они были настоящим.
Неумение ценить важные мгновения прошлого, пока они были настоящим, — еще одна вещь, которую я раньше упрямо отказывалась в себе признать.

Всему свое время. Время — весне и время — осени. «Не представляю, как можно жить без смены сезонов», — часто говорят нью-йоркцы, объясняя, почему для них неприемлем переезд в Южную Калифорнию. На самом деле в Южной Калифорнии сезоны тоже меняются (есть, например, «сезон пожаров», или «сезон, когда пожар надвигается», или «сезон дождей»), но все эти южнокалифорнийские сезоны, которые обрушиваются как гром среди ясного неба, больше похожи на удары слепой судьбы, чем на раз и навсегда заведенный порядок. В отличие от времен года, которыми так дорожат на Восточном побережье. Смена сезонов в Южной Калифорнии вызывает ассоциации с насилием, с неистовством, но не обязательно с гибелью. Смена времен года в Нью-Йорке — неумолимое опадание листвы, постепенное сокращение светового дня, синие ночи — ассоциируется только с одним: со смертью. Было время, когда у меня была дочь. Это время прошло. Но на смену ему пока не пришло другое, когда бы я не слышала, как она подпевает кассетному магнитофону.

Часы останови, забудь про телефон
И бобику дай кость, чтобы не тявкал он.
Накрой чехлом рояль; под барабана дробь
И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб.

Пускай аэроплан, свой объясняя вой,
Начертит в небесах: «Он мертв» над головой,
И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть,
Регулировщики — в перчатках черных пусть.

Он был мой север, юг, мой запад, мой восток,
Мой шестидневный труд, мой выходной восторг,
Слова и их мотив, местоимений сплав.
Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.

Созвездья погаси и больше не смотри
Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,
Слей в чашку океан, лес чисто подмети.
Отныне ничего в них больше не найти.

«Похоронный блюз» У. Х. Оден

Я взяла фразу «очевидная неадекватность реакции пациента на события» в кавычки, потому что фраза принадлежит не мне.
Карл Меннингер использует ее в книге «Война с собой», описывая склонность некоторых людей слишком остро реагировать на события, которые большинству из нас кажутся обыденными, даже предсказуемыми. Эта склонность, по утверждению автора (между прочим, доктора медицинских наук), нередко встречается у самоубийц. Он приводит в пример девушку, впавшую в депрессию и покончившую с собой из-за неудачной стрижки. Пишет о мужчине, который свел счеты с жизнью, когда ему запретили играть в гольф, и о ребенке, совершившем самоубийство после смерти любимой канарейки, и о женщине, наложившей на себя руки из-за опоздания на два поезда.
Заметьте: не на один поезд — на два.
Вдумайтесь.
Как много обстоятельств должно было сойтись, чтобы не оставить этой женщине шансов.

Приступая к работе над этой книгой, я полагала, что буду писать о детях - и о том, какими они вырастают, и о том, какими нам бы хотелось, чтобы они вырастали; о том, как мы оказываемся в зависимости от их зависимости от нас; о том, как всячески способствуем тому, чтобы они подольше не взрослели; о том, что знаем о своих детях меньше, чем даже самые мимолетные из их знакомых; о том, как и мы остаёмся для наших детей тайной за семью печатями.
О том, в частности, как мы пишем романы, только чтобы "показать" их друг другу.
О том, что мы столько друг в друга вкладываем, что перестаём видеть за деревьями лес.

Не нужны мне больше семейные реликвии. Не нужны напоминания о том, что было, что разбилось, что пропало, что растрачено.

Был период—и довольно долгий—с детства и до сравнительно недавнего времени, когда думала, что нужны.

Период, когда верила, что, сохраняя все эти реликвии, вещи, тотемы, я продлеваю жизнь тех, кто мне дорог, не даю им исчезнуть.

Осколками этой вдребезги разбившейся веры теперь наполнены ящики и шкафы моей нью-йоркской квартиры. Какой ящик ни выдвину, обязательно вижу то, чего по здравом размышлении предпочла бы не видеть. В какой шкаф ни загляну, все забито бесполезным тряпьем, а одежду, которую еще могла бы носить, повесить некуда.

Однажды, вернувшись из гостей, мы обнаружили, что она звонила в учреждение, известное местным жителям под именем «Камарильо». Камарильо—это вообще-то город в двадцати с чем-то милях к северу от нас в округе Вентуро, но в те годы так называлась располагавшаяся там государственная психиатрическая клиника, в которой однажды лечился от наркомании Чарли Паркер, впоследствии увековечивший ее в своей композиции Relaxin’ at Camarillo, и которая, по мнению некоторых, вдохновила группу Eagles[ 17] на сочинение песни Hotel California.

Кью позвонила в Камарильо узнать (так нам было объявлено), как быть, если она почувствует, что начинает сходить с ума.

Ей было пять.

В другой раз мы вернулись домой и выяснили, что она позвонила на киностудию «Двадцатый век Фокс».

Кью объяснила, что позвонила на киностудию с вопросом, как становятся звездами.

Тоже лет в пять. Может, в шесть.

— Забудьте про Калифорнию, — сказал он. — Подумайте про Гавану.

Конечно же, доктор Vogue хотел меня успокоить, дать понять (пусть и таким весьма причудливым способом), что нужен аборт, но что он все организует, однако я встретила его предложение в штыки: бред, исключено, даже не обсуждается.

Ни в какую Гавану я не поеду.

В Гаване революция.

В самом деле: был декабрь 1958 года, еще немного — и в Гавану войдет Фидель Кастро.

Я привела этот аргумент.

— В Гаване всегда революция, — отмахнулся доктор Vogue.