Сочинения в четырех томах. Том 4

Обезьяна
Обезьяна, ты что, плачешь или, может быть, снова смеёшься? Её лицо похоже на маску трагика и вместе с тем на маску комика. Помню, в храмовые праздники меня водили на представления с обезьянами. Высокий помост из вишнёвого дерева, бумажные колокольчики, раздражающий свет газовых фонарей. Ты в эбоси из золотой бумаги на голове, волоча длинные ярко-красные рукава кимоно, исполняешь роль Ханако, танцевавшей и певшей песни. Впервые в моей груди появились ростки сомнения, когда во время пения и танцев я случайно взглянул на твоё лицо. Я не понимал, плачешь ты или, может быть, смеёшься. Обезьяна, похожая на человека больше, чем сам человек. Я в жизни не видел более искусного трагика и комедианта, чем ты. Когда я шептал это про себя, обезьяна неожиданно побежала и, повиснув на золотой сетке прямо передо мной, пронзительным голосом спросила: «Что с тобой? Почему у тебя такое кислое лицо?»

Существование идеальной публики возможно, но возможно ли существование в мире искусств абсолютной красоты? Мои сегодняшние глаза – это лишь мои сегодняшние глаза, но отнюдь не завтрашние. Кроме того, само собой разумеется, мои глаза – это глаза японца, а не глаза европейца. Почему же я должен верить, что существует красота, преодолевающая время и пространство? Правда, пламя Дантова «Ада» и сегодня заставляет содрогаться детей Востока. Но это пламя закрывает от нас стеной тумана Италию четырнадцатого века.

Могу сказать со всей определённостью, что не рассчитываю на признание в будущем.
Я временами думаю, что через двадцать или через пятьдесят, а тем более через сто лет о моём существовании уже никто не будет знать. К тому времени мои книги, покрытые толстым слоем пыли, будут тщетно ждать читателя на дальней полке букинистического магазина на Канде. А может быть, единственный оставшийся в библиотеке томик станет пищей безжалостных книжных червей и так будет ими истерзан, что станет неудобочитаемым. И всё же… Я думаю, и всё же…
И всё же вдруг кто-то случайно увидит мою книгу и прочтёт коротенькую новеллу или хотя бы несколько строк из неё. Я лелею дерзкую мечту – а что, если моя новелла или несколько строк заставят незнакомого мне будущего читателя испытать эстетическое наслаждение?
Но я не надеюсь остаться в веках, поэтому понимаю, как противоречит эта дерзкая мечта тому, в чём я убеждён.
И всё же продолжаю мечтать – мечтать о том, что минут мрачные столетия и появится читатель, который возьмёт в руки мою книгу. И перед его мысленным взором смутно, точно мираж, возникнет мой образ.

В словаре «Гэнкай» слово «кошка» толкуется так: «Кошка… небольшое домашнее животное. Широко известна. Ласкова, легко приручается. Держат её потому, что хорошо ловит мышей. Но имеет склонность к воровству. Внешне похожа на тигра, но в длину не достигает и двух сяку…»
Действительно, кошка часто тащит со стола сасими. Но если утверждать, что кошка имеет «склонность к воровству», то есть все основания говорить, что собака имеет склонность к разврату, ласточка – врываться в дом, змея – к запугиванию, бабочка – к странствиям, акула – к убийству. Исходя из этого, составителя словаря «Гэнкай» Оцуки Фумихико можно назвать старым учёным, склонным к злостной клевете на птиц, зверей, рыб и моллюсков.