Структура інстинктів і суспільство: філософське дослідження вчення Зигмунда Фройда

Но независимо от того, интегрируются они наукой или нет, философские понятия
остаются антагонистичными царству обыденного дискурса, ибо они сохраняют в
себе содержание, которое не реализуется ни в слове разговора, ни в публичном
поведении, ни в могущих быть воспринятыми условиях или преобладающих
привычках. Философский универсум, таким образом, по-прежнему включает в себя
"призраки", "фикции" и "иллюзии", которые могут быть более рациональными, чем их
отрицание, поскольку они являются понятиями, распознающими ограниченность и
обманчивость господствующей рациональности. Они выражают опыт, отвергаемый
Витгенштейном, - а именно то, что, "вопреки нашим предвзятым идеям, вполне
допустимо мыслить "такой-то" (such-and-such), что бы это ни значило" (
Wittgenstein, loc. cit, p. 47. - Примеч. авт.).

Мнимая нищета философии, всеми своими понятиями привязанной к данному
положению дел, не способна поверить в возможность нового опыта. Отсюда полное
подчинение власти фактов - только лингвистических фактов, разумеется, но
общество говорит на этом языке, и нам велено повиноваться. Запреты строги и
авторитарны: "Философия ни в коем случае не должна вмешиваться в практическое
употребление языка" ( Ibid., p. 49. - Примеч. авт.) "И мы не можем выдвигать какую-либо теорию. В наших рассуждениях не должно быть ничего гипотетического.
Следует устранить всякое объяснение и поставить на его место только описание"*
Можно спросить, что же остается от философии? Что остается от мышления,
разумения, если отвергается все гипотетическое и всякое объяснение? Однако на
карту поставлены не определение или достоинство философии, но скорее шанс
сохранить и защитить право, потребность думать и высказываться в понятиях,
отличных от обыденно употребляемых, значение, рациональность и значимость
которых проистекает именно от их отличия. Это затрагивает распространение новой
идеологии, которая берется описывать происходящее (и подразумеваемое),
устраняя при этом понятия, способные к пониманию происходящего (и
подразумеваемого).

Власть над человеком, достигнутая обществом, ежедневно оправдывается его
эффективностью и производительностью. И если оно уподобляет себе все, к чему
прикасается, если оно поглощает оппозицию и заигрывает с противоречиями, то тем самым оно как бы доказывает свое культурное превосходство. Следуя этой логике, истощение ресурсов и рост количества отходов можно считать доказательством его благосостояния и "высокого уровня жизни"; "Сообщество слишком богато, чтобы
проявлять беспокойство!" ( Galbraith, John К. American Capitalism. Boston: Houghton
Mifflin, 1956, p. 96. - Примеч. авт.)

Попытка наметить теоретические основания таких усилий была сделана
Бертольдом Брехтом. Как драматургу, тотальный характер существующего
общества противостоит ему в виде вопроса, возможно ли еще сегодня
"представлять мир на сцене театра", т.е. представлять его таким образом, чтобы
зритель мог понять истину, которую должна нести пьеса. Ответ Брехта заключается
в том, что современный мир может быть представленным только в том случае, если
он представлен как долженствующий измениться ( Brecht, Bertolt. Schriften zur
Theater. Berlin-Frankfurt: Suhrkamp, 1957, S. 7, 9. - Примеч. авт.) - как состояние
негативности, подлежащее отрицанию. Вот учение, которое дает в руки ключ к
пониманию и действию! Но ведь театр, скажут, есть и должен быть развлечением,
удовольствием. Однако развлечение и обучение отнюдь не противоположности;
более того, развлечение может быть самым эффективным способом обучения. Для
того чтобы объяснить то, каким в действительности является современный мир, скрытый идеологическим и материальным покровом, и как возможно его изменить, театр должен разрушить самоотождествление (identification) зрителя с событиями на сцене. Здесь нужны не эмпатия и не чувство, а дистанция и рефлексия. Именно к разложению единства, в котором мир предстает познанию таким, какой он на самом деле, стремится "эффекточуждения" (Verfremdungseffekt). "Предметы повседневной
жизни извлечены из царства самоочевидного..." ( Ibid., S. 76. - Примеч. авт.) "То, что является "естественным", должно принять черты необычайного. Только таким путем можно заставить раскрыться законы причин и следствий" ( Ibid, S. 63. - Примеч. авт.)

После рассмотрения политической интеграции развитого индустриального
общества, достижений, ставших возможными благодаря росту технологической производительности и непрекращающемуся покорению человека и природы, мы хотим теперь обратиться к соответствующей интеграции в сфере культуры. В этой главе с помощью некоторых ключевых понятий и образов литературы мы проиллюстрируем, как в движении прогресса технологической рациональности ликвидируются оппозиционные и трансцендентные элементы "высокой культуры",
которые теряют силу в процессе десублимации, развертывающемся в развитых регионах современного мира.
Достижения и неудачи современного общества лишили высокую культуру ее
прежнего значения. Прославление автономной личности, гуманизма, трагической и романтической любви, по-видимому, являлось идеалом только для пройденного этапа развития. То же, что мы видим сейчас, - это не вырождение высокой культуры в массовую культуру, но ее опровержение действительностью. Действительность превосходит свою культуру, и сегодня человек может сделать больше, чем культурные герои и полубоги; он уже разрешил множество проблем, казавшихся неразрешимыми. Но вместе с тем он предал надежду и погубил истину, хранимые сублимированными образами высокой культуры. Разумеется, высокая культура всегда находилась в противоречии с социальной действительностью, и наслаждение
ее дарами и идеалами было доступно только для привилегированного меньшинства.
Однако две антагонистические сферы общества всегда сосуществовали; высокая
культура отличалась уживчивостью, и ее идеалы и ее истина редко тревожили
действительность.
Новизна сегодняшней ситуации заключается в сглаживании антагонизма между культурой и социальной действительностью путем отторжения оппозиционных,
чуждых и трансцендентных элементов в высокой культуре, благодаря которым она
создавала иное измерение реальности. Ликвидация двухмерной культуры
происходит не посредством отрицания и отбрасывания "культурных ценностей", но
посредством их полного встраивания в утвердившийся порядок и массового
воспроизводства и демонстрации.
Фактически они становятся инструментами социального сплачивания. В
соревновании между Востоком и Западом величие свободной литературы и
искусства, идеалы гуманизма, печали и радости индивида, осуществление личности
занимают важное место. И то, что они являются тяжелым упреком формам
современного коммунизма, современного общества, не мешает им быть объектами
ежедневного управления и продажи. Подобно тому, как люди, зная или чувствуя, что реклама и политические платформы по самому своему смыслу не могут быть
истинными или правдивыми, продолжают прислушиваться к ним, читать их и даже
позволяют им себя увлечь, таким же образом они принимают традиционные
ценности, делая их частью своего интеллектуального оснащения. И то, что средства массовой коммуникации гармонично, часто незаметно смешивают искусство, политику, религию и философию с коммерческой рекламой, означает, что эти сферы культуры приводятся к общему знаменателю - товарной форме. Музыка души становится ходовой музыкой. Котируется не истинностная ценность, а меновая стоимость. Здесь - средоточие рациональности status quo и начало всякой
отчужденной рациональности.

Несвобода - в смысле подчинения человека аппарату производства - закрепляется и
усиливается, используя технический прогресс как свой инструмент, в форме
многочисленных свобод и удобств. Новыми чертами являются всепобеждающая
рациональность в этом иррациональном предприятии и глубина преформирования
инстинктивных побуждений и стремлений, скрывающая разницу между ложным и
истинным сознанием. Ибо в действительности ни предпочтение административных форм контроля физическим (голод, личная зависимость, сила), ни изменение характера тяжелого труда, ни уподобление профессиональных групп, ни выравнивание возможностей в сфере потребления не компенсируют того факта, что решения по вопросам жизни и смерти, личной и национальной безопасности являются областью, в которую индивиду нет доступа. Хотя рабы развитой индустриальной цивилизации превратились в сублимированных рабов, они по-прежнему остаются рабами, ибо рабство определяется не мерой покорности и не тяжестью труда, а статусом бытия как простого инструмента и сведением человека к состоянию вещи. ( Perroux, Franсois. La Coexistence pacique. Paris: Presses Universitaires, 1958, vol. Ill, p. 600. - Примеч. авт.)
Это и есть чистая форма рабства: существование в качестве инструмента, вещи.
И то, что вещь одушевлена и сама выбирает свою материальную и
интеллектуальную пищу, то, что она не чувствует себя вещью, то, что она
привлекательна и подвижна, не отменяет сути такого способа существования. И
наоборот, по мере того как овеществление стремится стать тоталитарным в силу
своей технологической формы, сами организаторы и администраторы обнаруживают все большую зависимость от механизмов, которые они организуют и которыми управляют. В этой взаимной зависимости уже не осталось ничего от
диалектического отношения между Господином и Слугой, которое было разрушено в борьбе за взаимное признание; это скорее порочный круг, в который заключены и Господин, и Слуга. Принадлежит ли власть технической элите или тем, кто полагается на нее как на своих проектантов и исполнителей?
...
Образ порочного круга действительно
кажется подходящим для общества, которое обрекает себя на развитие в
предустановленном направлении, будучи подталкиваемо растущими потребностями,
которые им же порождаются и одновременно сдерживаются.

Языковой контроль осуществляется с помощью сокращения языковых форм и символов рефлексии, абстрагирования, развития и противоречия, с помощью замещения понятий образами. Этот язык отрицает или поглощает способную к трансцендированию лексику, он не ищет, но устанавливает и предписывает истину и ложность. Однако нельзя приписать успех этого дискурса террору. По-видимому, нет оснований говорить, что реципиенты верят или вынуждены верить тому, что им говорят. Новизна магически-ритуального языка заключается скорее в том, что люди не верят ему или даже не придают этому значения, но при этом поступают в соответствии с ним. Можно не "верить" высказыванию, включающему операциональное понятие, но утверждать его своими действиями - посредством выполненной работы, продажи и покупки, отказа прислушиваться к другим и т.п.