Отцы и дети

— А все-таки она прелесть, — промолвил Аркадий.
— Этакое богатое тело! — продолжал Базаров. — Хоть сейчас в анатомический театр.
— Перестань ради бога, Евгений! это ни на что не похоже.
— Ну, не сердись, неженка. Сказано — первый сорт. Надо будет поехать к ней.

Рафаэль гроша медного не стоит, а русские художники и того меньше.

О людях вообще жалеть не стоит

и в чем собственно состоит индивидуальность?

— Надо быть справедливым, Евгений.
— Это из чего следует?

Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, — вот что я называю жизнью.

— Я вас искал, искал... Но вы отличное выбрали место и прекрасному предаетесь занятию. Лежа на "земле", глядеть в "небо"... Знаете ли — в этом есть какое-то особое значение!
— Я гляжу в небо только тогда, когда хочу чихнуть, — проворчал Базаров и, обратившись к Аркадию, прибавил вполголоса: — Жаль, что помешал.

... у него на сердце, как у всякого молодого человека в его годы, уже накипало какое-то смутное и томительное ощущение, похожее на предчувствие любви.

Правда, он в течение всего этого времени постоянно чувствовал, как будто она к нему снисходила, как будто ему следовало быть благодарным ... но молодые сердца не тяготятся этим чувством.

... посмотрела на Аркадия не то чтобы свысока, а так, как замужние сестры смотрят на очень молоденьких братьев.

Казалось, она находилась во власти каких-то тайных, для нее самой неведомых сил; они играли ею, как хотели; ее небольшой ум не мог сладить с их прихотью. Все ее поведение представляло ряд несообразностей ...

... что просвещение полезно, это общее место; а сказать, что просвещение вредно, это противоположное общее место. Оно как будто щеголеватее, а в сущности одно и тоже.

Главное - свобода

Базаров был великий охотник до женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительной дурью, считал рыцарские чувства чем-то вроде уродства или болезни и не однажды выражал своё удивление: почему не посадили в жёлтый дома Тоггенбурга со всеми миннезингерами и трубадурами?

Нас не так мало, как вы полагаете.

Вы порицаете моё направление, а кто вам сказал, что оно во мне случайно, что оно не вызвано тем самым народным духом, во имя которого вы так ратуете?

... потеряв все прошедшее, он все потерял.

— А вы все учитесь? И не скучно вам? Вы уж и так, я чай, все знаете.
— Видно, не все.