Среди болот и лесов

– Национальная культура, – говорил я уверенно, – это великая творческая сила, основанная на любви к родине. Борясь за улучшение жизни в своей стране, народ проявляет наивысшую деятельность и тем самым движет культуру. Когда все народы поймут это, то начнут уважать национальную культуру, и такое отношение, без сомнения, послужит на пользу всеобщему прогрессу. Поглощение или уничтожение национальностей с общемировой экономической точки зрения – дело варварское и совершенно бессмысленное. Поэты и писатели, сознавая и чувствуя это, являются для нас благовестниками вечной истины. Их протесты в защиту национальных устремлений справедливы и естественны.

– Завтра же вечером привести ее ко мне! – сказал пан Янке и ушел в покои.

Все было панское: люди, скот и все животы. Панское слово значило больше, чем божье!

Янка сейчас же придумал фортель – как заманить Марину к пану. Он призвал войта и приказал ему, чтобы завтра к вечеру он шел за Мариной и чтобы сказал, что дудоль упросил пана выдать за него Марину и что пан, давши согласие, хочет благословить их и выдать награду: коня, корову и прочее.

Тогда так и было, что без панского позволения нельзя было жениться, а в некоторых случаях пан награждал молодых.

Я встал и начал рассматривать на стенах картины. Вдруг мой взор остановился на двух средней величины картинах, писанных масляными красками, висевших рядом в незатейливых деревянных рамах.

Видна была тонкая кисть мастера-художника. Изображено было два еврея.

На одной картине – средних лет, смуглый, с не очень красивым, но умным лицом, всеобъемлющим вдохновенным взором… Что-то необыкновенно нежное, любвеобильное разлито было во всех чертах этого исполненного страсти и целомудрия, не от мира сего, лица… Из глубины глаз светилось чувство кротости, добра, любви, смирения и великой веры в жизнь. На другой картине был изображен седой старик, обросший волосами. Он сидел на камне в пустыне с длинной палкой в руках и с котомкой за плечами – как пилигрим… Могучая фигура старика, высокий лоб, изрезанный глубокими морщинами, крупные черты лица со строгим сурово-грустным выражением и почти закрытыми густыми седыми бровями и ресницами глазами – все говорило о том, что думы его не совсем мирные. Вот-вот откроет он глаза – и тогда они, вспыхнув огнем, посыпят искры – всеобщего разрушения, истребления и уничтожения жизни хоть бы и всех людей мира! Кровожадные инстинкты зверя ярко отпечатывались в общем выражении лица, отчаянная дерзость борьбы с кем бы то ни было сказывалась в могучей фигуре… Внизу было написано: «Иуда Искариот».

Как видно, художник старался сблизить общую идею, само собой вытекающую из двух противоположных идей: добра и зла…

Певцы начали тихо, и, казалось, песня не ладилась. Но тут же она подхватилась словно вихрь! Эта песня и на песню не похожа. Это крик души, какая-то стрельба звуков по ясному небу и светлой земле! Изложена она просто и как бы нескладно, но в ней была сила чувства, понятная в художественном воспроизведении. Чистый меццо-сопрано Анюты резал воздух вибрацией по всем направлениям, отдаваясь скорбной болью в сердцах. Бесконечной жалобой на безысходное горе, на страдание и нужду, и в то же время тихой мольбой на покорность злосчастной судьбе дышала каждая нота. Вместе с высокими нотами Анюты стонали басовые ноты Ходоровича. Звуки шли одновременно, то ровно, то сливаясь в одно целое, то одолевая друг друга, то ударяя вверх, потом вниз, то останавливаясь как-то «комом», и через секунду-две возобновлялись с новой силой. Да это был стон сердца с порывами любви и жизни!

Эту народную песню действительно надо было знать, как петь, чтобы ей стать на высоту дивной поэзии!

Творческий дух неизвестного белорусского поэта и великое чувство, перелитое им в эту песню, быть может, сотни лет тому назад, теперь переливались в наши юношеские сердца, заставляли их биться живительным огнем, так же, как билось давным-давно древнее сердце! Великое в жизни не умирает, а живет вечно!

Песня произвела на всех нас потрясающее, трагическое действие.