Чистые пруды

Творчество Юрия Нагибина я открыла для себя недавно: стали изучать его на парах по русской литературе. Раньше я о нём как-то не слышала, ничего не читала. В прошлом семестре обсуждали Василий Аксёнов - Таинственная страсть. Роман о шестидесятниках затронули отношения Б. Ахмадулиной. Теперь вот добрались и до её мужа.

Рассказ совсем небольшой, но вызывает ностальгические чувства, лёгкую грусть об ушедшем и потерянном. Мы узнаём о чистых прудах, как оно было тогда, во времена детства главного героя. (Смею надеяться, что это воспоминания автобиографические). Затрагивается и тема войны. Но, что меня больше всего позабавило — это защита чистоты прудов. Мол, воду они из них пили. Спрашивается, как смогли подобраться? Но это ладно, как я поняла, Нагибин тот ещё сказочник. Так в конце описывается сцена, где из этих прудов слили воду, а там много рыбы. Даже не знаю, действительно ли такое событие имело место? Или история в стиле другого рассказа? Юрий Нагибин - Зимний дуб .

Помимо московских воспоминаний, что вполне подойдёт для каких-нибудь сочинений, вроде "образ Москвы в творчестве...", есть ещё любовная линия. Вот она как-то обрывается и не объясняется. Это весьма грустно. Чувствует какой-то трагизм в этом, хочется узнать чуть больше... Но, что есть, то есть.

На самом деле книжка другая: вынесенное в заголовок название книги - название одного из рассказов, вошедшего в сборник рассказов по теме уходящей натуры - традционной русской деревни.

"Чистые пруды" - кусочек патриархальной Москвы - бульвара на Чистых прудах.Сколько там хожено-перехожено мной: и по делам, и по театрам!Я уже не застал то, что описывал Нагибин, всё было иначе, по-другому. "Чистые пруды были для нас школой природы. Как волновала желтизна первого одуванчика на зеленом окаёме пруда!"

Или:"Однажды пруд спустили, чтобы углубить и расчистить. И вот тогда-то по берегам выстроились огромные плетеные корзины, доверху полные живой (!!!) рыбой".
А вот из "Заброшенной дороги": "- Все дороги куда-нибудь ведут. Посуди сам: разве стали бы её строить, если бы она никуда не вела?".

Второй автор сборника - Василий Макарович Шукшин. "Чудики" шукшинские - особые герои, герои той действительности, котоой уже никогда не будет. Ну, или почти никогда. Взять и купить микроскоп. "Первоначальный взнос" замылить от жены как якобы потерянную сумму с зарплаты. Сколько таких Кулибиных было на том веку! Будут ли ещё?

Солоухинские "Черные доски", кажется, в сборнике "Письма из Русского музея" - он для меня с "Писем" начинался. С того, что, оказывается, через 80 лет иконы, покрытые тогдашним лаком - олифой - темнеют и из светоносных прекращаются в черное. Черное золото, спрятанное самой жизнью или судьбой от дурного сглаза вековой копотью.

"Двадцать пять на двадцать пять" - "про" гармонь. Рассказ с характерным солоухинским основательным заходом в тему: что возникло, когда возникло, где возникло. Это - про появление гармони на Руси. Но рассказ не столько про это, как, конечно, о людях. "Но отец не хотел покупать гармонь. Баловство, да и дорого. Яиц не несёт, молока не доит, шерсти с неё не настрижешь". Это вот как бы малюсенькое объяснение крестьянского вечного и консерватизма, и крестьянской же прижимистости: с голоду бы не умереть, не до баловства.

А вообще, эта небольшая книжка - не для всех, не для всех. Кому она нужна - русская деревня в её как бы первородном обличии с нравами, уже далекими от патриархальных? Тем, кто застал иные времена. А много ли из них осталось в живых, переживших все лихие десятилетия? К огромному горю - не побоюсь так написать - все и всегда реформы в России проходили за счет её "слабого звена" - русской деревни. Она в веках была неисчерпаемым, вроде как, резервом и главным людским ресурсом русского народа. Ушли те времена, стремительно уходят.

И эта книжка как раз об этом, затянувшемся на десятилетия уходе.

Савин мог без запинки назвать имена третьестепенных персонажей Достоевского или Диккенса. Он был студентом-третьекурсником ИФЛИ, учился на литфаке и мечтал о писательском будущем.
Однажды ему понадобилось напечатать курсовую работу «Пушкин и Байрон» и он натолкнулся на объявление о машинистке. У нифлийцев был такой обычай подавать курсовые в машинописном экземпляре, накладно для ребят, живших на стипендию, но так было заведено. Но у него была в деревне бабка, которая подкармливала его и присылала деньги. Он все еще колебался, идти ли к машинистке. Он предвидел, что встретит скучную, уставшую вымотанную жизнью женщину, которая перепечатав кучу студенческих работ и не только могла предрекать будущее человека, а вот этого Савин не мог допустить, жила в нем некая укоризна, мол, не свое место занимает в институте. Жалость. А он боялся жалости и сострадания. Дверь открыл человек на костылях.
Я - машинистка.
Мужчина лет пятидесяти с впалой грудью и жилистыми руками.
Лунин. Борис Семенович Лунин.
Тощая книжная полочка.
-Нас интеллектуалов спасает одно: у нас же книги.
На его полке стояли книги - однотомники Пушкина и Тютчева, дневники Льва Толстого, « Мысли» Паскаля, «Былое и думы » Герцена, «Опавшие листья» Розанова и Библия.
Тут осталось то, что я люблю. С ними я уже не расстанусь до конца жизни.
Скажите, а вы читали Пушкин?
Ах, ну да, «Пушкин и Байрон» «Синкретизм литературных жанров, столь характерный для романтиков»
Не стесняйтесь ответить «нет», вы окажетесь в большой и хорошей компании, включающих даже иных пушкинистов. Правда, никто в этом не признается. Ведь любого из нас с детства пичкают Пушкиным. Дома –« Сказка о царе Салтане», в школе – «Евгений Онегин», глинковские романсы на стихи Пушкина. И все искренне убеждены, что читали Пушкина.

-Вы видели его жилет в музее-квартире на Мойке?
-Я не был в Ленинграде.
-У него была талия, как у девушки. Жилет изящный, модный, но такой маленький, деликатный!.. Когда я в первый раз его увидел, то заплакал. Меня потрясло, что Пушкина физически так мало было на свете, а всякой сволочи – так много.

Он все знал про человеческое сердце. Помните его стихи «Ненастный день потух»?

Как это прекрасно и страшно.
Но если… и ничего больше. Многоточие.

Уцелевшие записи Лунина.

В записях много интересного - для каждого найдется свое откровение.
Умный, тонкий, бальзам для книгочеев этот рассказ.
Интеллектуальное чтение
Чуть грустное, чуть трогательно-беспомощное, чуть проникновенно меланхоличное, … но не проходите мимо. Этот рассказ стоит того, чтобы узнать, что же такое машинистка, что же такое печатать на машинке, что же такое любить литературу, и, что же такое память и сердечная боль, и сострадание.

Книга содержит два цикла рассказов - "Чистые пруды" (автобиографические) и "Чужое сердце" (просто о жизни).
Я ее купила из-за первого цикла, очень хотелось почитать про жизнь в довоенной Москве, это одна из моих любимых тем. А когда я увидела второй рассказ в этом цикле под названием "Я изучаю языки", то я просто пришла в восторг, поскольку это еще одна любимая тема:-)
Рассказы не разочаровали, хотя я не очень люблю короткие произведения. Но каждое из них цепляло, дергало за какие-то струны в душе, и ни на одном рассказе эти струны не оставались нетронутыми. Это первое мое знакомство с Нагибиным. Не могу сказать, что прямо моё-моё, иногда он слишком хлесткий для меня, слишком щемящий. Но книга стоящая, характеры четкие, иногда просто поражает проникновение в мир другого человека.

«Нас, интеллектуалов, спасает одно: у нас же книги!»

В молодости можно быть расточительным в чтении, как и во всем другом, в старости надо ограничиваться лишь вечным.
Юрий Нагибин, 1971

Студент третьего курса Литературного института с аббревиатурой ИФЛИ должен был напечатать курсовую работу "Пушкин и Байрон". Он увидел на парадной одного дома объявление о том что там, на 6 этаже, выполняются машинописные работы. Алексей Савин, так звали студента, был очень стеснительным человеком. Поднимаясь по лестнице, он представлял как звонит в большую коммунальную квартиру, где живёт много соседей и ему навстречу выйдет усталая пожилая женщина. К удивлению Савина, машинисткой оказался мужчина 50 лет, инвалид без одной ноги, передвигающийся при помощи костылей. Они познакомились - машинистку звали Борис Семёнович Лунин. Печатание на машинке было приработком к его небольшой инвалидной пенсии.
Лунин прочитал название курсовой "Пушкин и Байрон". Взглянув на неухоженный вид Алексея и увидев что тот простужен и у него заложен нос, машинистка открывает ящик рабочего стола и протягивает чистый носовой платок, а затем и лекарство. А потом рассказывал что он не участвовал в бою,а ногу унесла болезнь.

Замечательная книга о дружбе между двумя творческими людьми. Лунин показывает Алексею полочку с его любимыми книгами, рассказывает что пишет "для стола", то есть не будет печатать и пытается донести до студента то что дорого ему, просит разрешить ему оставить копию рассказа, написанного студентом.

Студент пришёл к Лунину перед уходом на фронт, весь в работе Лунин не заметил его короткой стрижки. Зато Алексей увидел что машинистка печатает двумя пальцами. Сколько времени и терпения занимала у него эта работа! Это была их последняя встреча.
В отпуске в 1943 году он снова пришёл к машинистке... как сказала соседка, Лунин "эвакуировался на тот свет", в комнате топилась печурка. "Савин увидел знакомый шрифт машинки на листках, которыми мальчик питал печь. Мальчик брал листки из коричневой коленкоровой папки, комкал слабыми руками и совал в красный зев печки." Это были листки из знакомой папки Лунина. Алексей отдал часть пайка в обмен на оставшиеся записки друга.
Бывший студент литфака не стал писателем, он не стал критиком, как советовал ему "машинистка", он стал библиотекарем и отдал оставшиеся записки Лунина знакомому по литературному институту для возможной публикации.