Куриный Бог

С одиночеством пришло внезапное понимание того, что он, Артемий Михайлович, — это всего-навсего теплое человеческое тело, отграниченное от окружающего мира тяжелым, намокшим пальто. Не сложная система связей и обязательств, не квартира, облегающая его, как вторая кожа, не любимые книжки и нелюбимые сериалы, не работа, на которую он ходит уже более двадцати лет, а вот это белковое существо, стоящее под дождем в страшном, чужом, незнакомом, пустом городе.
— Это — я? — сказал он сам себе удивленно. — Это и есть я? Вот это, стоящее здесь на мостовой? И все? Вся моя память, все прошлое, все, что нравится и не нравится, все — здесь?

В последние годы все его чувства словно бы подернулись масляной пленкой, отчего потеряли остроту и четкость, теперь же он, дыша неровно и часто, вдруг вдохнул с водяной пылью запах прелой листвы, дегтя, ржавого железа и мокрой земли. Он был беззащитен и одинок, как в детстве, и окружающий его мир, как в детстве, был огромен и непонятен.

Он вспомнил, что когда-то давно, когда он был еще маленьким, его охватывало ощущение непременного будущего чуда — обычно под Новый год, когда он подходил к окну и смотрел, как с белого неба медленно опускаются крупные сероватые снежинки, а фонари наливаются постепенно теплым светом и делаются похожи на большие золотистые мандарины.

Когда это закончилось? А он и не заметил.

— Скажи! Скажи!
Он приостановился. Трое мальчиков лет семи обступили белобрысую девочку, то ли помладше, то ли просто миниатюрную. Девочка в домотканом холщовом сарафане мотала головой, ладошка что-то сжимала у горла — крестик?
— Это чтобы ты была умная? Да? Потому что ты дура. Дура ведь?
Лицо девочки жалобно скривилось, мокрые ресницы торчали в стороны, как иголочки.
— Нет, это чтобы ты выросла красивая. Потому что ты уродина.
— Нет, это чтобы она вообще выросла. Она же карлица.
Девочка всхлипнула, по-прежнему придерживая ладошку у горла.
— Парни, — сказал он, выступая из тени штакетника, — у вас совесть есть?
— А мы чего? — Самый высокий мальчик вытер нос рукавом. — А она чего?
— Я уже даже не говорю, что вас трое на одного. Но девочек вообще нельзя обижать, — сказал он сурово, — уже хотя бы потому, что девочка не может дать сдачи.
— А вдруг может? — спросил еще один, круглоголовый и веснушчатый. — Вдруг у нее как раз для этого? Чтобы могла сдачу дать?
— Нет! — тоненько взвизгнула девочка, и слезы полились по щекам особенно густо и быстро, ручейками. — Это для того, чтобы меня любили!
— Так ведь тебя все равно никто не любит. — Самый высокий разглядывал девочку с каким-то даже научным интересом.
Девочка заплакала еще громче, схватилась руками за щеки, словно для того, чтобы удержать слезы, и он увидел наконец, что такое она прятала, — просто камешек на шнурке. Куриный Бог. Когда-то давным-давно они с сестрой тоже любили собирать такие…
По-прежнему прижимая руки к щекам и горько плача, девочка повернулась и побежала вдоль улицы. Она была босая. Похоже, здесь все дети бегают босиком, благословенное место.
— Ее обманули, — задумчиво сказал высокий, глядя ей вслед, — это не для того. Это для чего-то другого. А для чего, она и сама не знает. Ну что, пошли, что ли?