Чудная планета

«Ожидание Трумэна», т.е. прихода американцев, было в те годы политической ориентацией большинства блатных, сменившей их прежнюю показательную преданность «нашей» советской власти и «нашему» Сталину.
Теперь Генералиссимуса и Вождя Народов они именовали не иначе как «ус», а бериевское МВД величали «советским Гестапо». Произошла эта метаморфоза в результате резкого усиления репрессий за уголовные преступления. Если во времена Ежова и в первые годы наркомства Берии уголовники числились «социально близким элементом», противопоставляемым в лагерях подлинным «врагам народа», то за годы войны они почти утратили эту привилегию. Скокари и домушники получали сроки вплоть до «сталинских четвертаков» наравне со шпионами и террористами. Поэтому «друзья народа» во время войны почти не скрывали своих пораженческих настроений, а после нее так же откровенно возлагали свои надежды на «Белый дом», противопоставляемый ими «Красному дому», т. е. Кремлю. Нередко можно было услышать, как с этапной машины или сквозь решетку кондея какой-нибудь блатной кричал надзирателю, конвоиру или даже начальнику: «Погоди, падло! Скоро наш Белый дом вашему Красному дому секир башка сделает!» Имелась в виду атомная бомба, о которой шло тогда много разговоров и которой еще не было у Советского Союза. Все эти выпады сходили блатным безнаказанно. Видимо, в какой-то степени они всё еще оставались «социально близким» элементом, несмотря на изменение знака их убогой политической философии на обратный.

Изнуренным от голода или непосильной работы людям тут никто не сочувствовал. Наоборот, они вызывали злобное презрение, особенно в тех случаях, когда еще и впадали в обычное при дистрофии голодное слабоумие.
Плетущегося позади всей бригады еле передвигающего ноги человека с особой злобой пинали прикладами конвоиры. В забое его непрерывно награждали толчками и ударами бригадиры и десятники, в бараке — дневальный, а то и просто те, кто был хоть немного посильнее. Доходяги раздражали своей неспособностью поднять иногда совсем небольшую тяжесть, переступить без падения низенький порог, сразу ответить на вопрос «Как твоя фамилия?» и сообразить, который талон у них на хлеб, а который на баланду. Особенно часто получали колотушки и синяки те, кто, уже падая от ветра, продолжал еще огрызаться и гундеть. И если такого, в ответ на его претензию, что черпак не полон, раздатчик баланды огревал этим черпаком по голове, никто ему не сочувствовал. А чего с ним валандаться? Начал подыхать, так и пусть подыхает, а не путается тут под ногами. То, что такое же состояние было почти неизбежным будущим почти каждого лагерного работяги, не только не уменьшало их злобы к фитилям, а скорее ее усиливало. Многое из того, что кажется в людях навсегда исчезнувшим, оказывается только прикрытым косметикой цивилизации. И когда при тяжелых жизненных встрясках этот непрочный слой осыпается, под ним обнажаются древние инстинкты хищной стаи, один из которых выражается принципом: «Смерть ослабевшему!».

Прокурор, видимо, хотел воспользоваться поводом, провозгласить лишний раз свое политическое кредо. Он особо задержался на той претензии, которую Санина и ей подобные в явной и неявной форме предъявляют совет­скому государству по части свободы слова.
Эти люди ломятся в открытую дверь. Свобода слова в СССР обеспечена действующей Сталинской конституцией. Но это, разумеется, — тут тонкий голос прокурора повысился почти до фальцета — не свобода писать и хранить у себя политические пасквили на Вождя мирового пролетариата и советский народ, не свобода растлевать умы молодежи упадническими стихами и не свобода толковать о творческом удушье в стране, где, как нигде и никогда, всем видам творчества открыт широчайший простор! Но понятие свободы в нашей стране — понятие, разумеется, классовое. Для тех, кто не хочет этого усвоить, у нас не может быть свободы дышать воздухом наравне со всеми. Место таких, как Санина, в Советском Союзе только за стенами его тюрем и оградой лагерей заключения! Прокурор требовал для нее десяти лет лишения

В порядке отклика на призыв партии покончить с гнилыми веяниями в советской литературе, выраженный в докладе Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», некоему молодежному литературному журналу понадобился объект для разговора. Им оказалась Санина.
В критической статье об ее творчестве она была объявлена последовательницей, точнее, последышем, реакционных русских декадентов, которых, по выражению автора статьи, революционный пролетариат вышвырнул за пределы не только советской литературы, но и своей страны. С помощью цитат из неопубликованных произведений Саниной — прием, используемый советской критикой во все времена, — неоспоримо доказывалась верность этого утверждения. Но и те из ее стихов, которые были опубликованы недостаточно бдительными редакторами, тоже часто содержали в себе, оказывается, замаскированный яд и мины замедленного действия.
Например:От труб победного оркестраДрожит испуганно листва…

При беглом чтении ничего как будто не заметно. А стоит только вдуматься, и возникает вопрос: а почему, собственно, листва «дрожит испуганно»? Не потому ли, что земля, по которой шагают русские солдаты, в страхе лежит перед ними вся, включая произрастающие на ней растения?

В те времена статьи подобного рода были одновременно и доносом, и руководством к действию.

Свою маниакальную приверженность к соблюдению всяких ограничивающих, угнетающих и запрещающих правил Повесь-чайник проявил, конечно, и тут, благо ГУЛАГ издавал их в изобилии. И если заключённые на местах не вымирали все поголовно, то только потому, что лагерное начальство, большое и малое, зачастую делало вид, что не замечает постоянных нарушений этих правил.
Там же на Колыме, где гулаговские инструкции по части рабочих норм, питания, режима и прочего соблюдались неукоснительно, лагеря быстро превращались в «холодные освенцимы, как их прозвали позднее.