От Монмартра до Латинского квартала

Это было очень скучно. Примерно так же, как и работа г. грина о графе рочестере. И на самом деле, когда писатель ваяет махровую унылотень о каком-то весьма отвязном по жизни персе - становится как-то очень обидно. Это даже не наплевать в душу читателю, это просто поглумиться на могиле грешника, черт возьми. Ибо человек, может, всю жизнь положил на то, чтобы о нем написали, как минимум, зажигательно, без всяких там сюслей-мюслей. А на выходе... аргентина/ямайка - пять/ноль.

Вот и здесь. Казалось бы. Такой чувак был. Поэт, плут, бандит, ловелас. Короче, почти что хулиганская версия вовы маяковского из парижей. А что же мы имеем по прочтению.

Некий вьюнош болтается с друзьями по парижам и долго не может лишиться девственности, потом завести подружку, потом стать сутенером. В конце концов смог. Потом он же долго не может пойти по кривой дорожке, ибо снова страдает по всяким дамам-мадам. Потом наконец-то завелась у него в любовницах кабатчица. И вот пошли стихи прямо изо рта прямо во время попоек.

А там поспела и кривая дорожка. И тут, значит, проявляется некий отвратный момент. Я вообще не против всякой бандитской жизни в книгах, но не в реале, понятное дело. Но меня ни разу не умиляет, когда всякие уголовники, будь они хоть сто раз поэты и гении, исполняют песни под названием "эта гнусная власть вешает меня и моих друзяшек на ближайшем столбе за то, что мы - воры, бандиты, убийцы. вот ведь сатрапы! душители свободы!"

Шта? Да ну? Серьезно? А немного поработать вместо того, чтобы грабить церкви и соотечественников, да отбирать монету у гулящих девиц, вы не попробовали? Робин гуды недоделанные, блин. Веет от такой позиции каким-то ханжеством. Мне, значит, можно потрошить чужое имущество, но не смейте трогать мою шкурку.

В общем, вийон по версии карко всю жизнь, когда не грабит и убивает, ходит и ноет о том, какой он несчастный. Девочки не любят и изменяют, друзяшки всю дорогу болтаются на виселицах, собратья по творческому цеху завидуют и вставляют палки в колеса, с халявой вечно напряженка. А, собственно, самому творчеству уделено как-то очень мало места почему-то.

Нет, вот такое, оно совсем не торт. И даже не пудинг. Унесите это от алисы, плиз.

Хорошее такое погружение в тени Парижа и других уголков средневековой Франции получилось. Только совсем не получилось хоть немного сочувствовать горемычному Франсуа. Так бывает, что несомненно одаренный человек, тянется совсем не к праведной жизни. Манит другая жизнь, которая рисуется большим и веселым приключением, в котором опасности лишь сиюминутны. Кажется, что сейчас выкрутился, и дальше удача и счастливый случай всегда будет на твоей стороне. А ошибки не учат. И зароки, данные себе, не выполняются. А что до обещаний другим... Смешно.

Франсуа Вийон, талантливый поэт и вполне себе умный человек, не хочет совладать со своими влечениями. Уже в конце, когда он мысленно разговаривает со своими пороками, искренне раскаиваясь, тем не менее признаёт их силу над собой, ту власть, что дал им. И говорит о помощи, что они ему когда-то оказывали. Это был момент истины - Франсуа вроде всё понимает, но и признаёт, хоть и негласно, что иная жизнь его не привлекала. Между тем судьба щедро раздавала шансы, которыми он так и не воспользовался. И раз за разом возвращался на единожды выбранную дорогу, иногда, впрочем, пытаясь с неё сойти. Безуспешно. Как там говорится? "Горбатого могила исправит"? Увы, могила уже ничего не может исправить. Лишь поставить точку.

И всё же, конец этой яркой, хоть и беспутной жизни, оказался на редкость глупым и бестолковым. Но таким логичным. И всё же жаль.

Ну а помимо истории Франсуа Вийона, здесь нам представляют Париж улиц со всеми его сторонами. И столько в нём жизни, столько бестолковых деяний, столько разных лиц, столкновений, схождений... Карнавал. Беспечный и жестокий. В котором-то и смысла по большому счету нет.

Воспоминания Франсиса Карко воздействуют как пылкая, эмоциональная, цветистая, но несколько бестолковая речь человека, что спешит скорее поделиться впечатлениями больше с самим собой, чем с читателем. Калейдоскоп лиц сменяет друг друга так быстро, что не успеваешь всмотреться. Оно и понятно – книга наполнена такими именами, которым посвящены статьи, монографии, и не по одной на каждой. Уместить их всех под одной обложкой так, чтобы нигде не торчали углы, ботинки и локти едва ли возможно. Вот и остаётся читателю нестись на полном ходу сквозь дверные проёмы кабаков и притонов вдоль имён, жестов, улыбок и ужимок.

Отдельная прелесть – вставленные в текст изображения произведений, об авторах которых ведёт речь Франсис Карко. Конечно, это не исследование и не холодная выжимка, это личное восприятие тех или иных из великих (и не очень) человеком, а потому текст стоит воспринимать с определённой поправкой на субъективность. Пытаться выстроить отношение к Утрилло, Луи Вакселю, Альберу Марке и десятку других, упомянутых в книге, на основе этой самой книги невозможно, настолько сумбурное и избирательно выхватывает внимание Карко сферы человеческой жизни. Зато возможно почувствовать пульс того вещества, что наполняло душу нищенствующей парижской богемы.

Уместно будет отметить, что Карко пишет живописно, он не столько рассказывает историю, сколько намечает акварельными мазками по мокрой бумаге абрис парижских переулков. Художники, дельцы, разодетые проститутки и пьющая водку собака – все они лишь дополнительный мазок к общему полотну, ими не напичкан сюжет сугубо ради эпатажа, они необходимый оттенок, без которого основной замысел был бы неполным. Как натюрморт, лишённый теней и рефлексов, а вместе с ними и объёма.

Резонно задаться вопросом, а кому может быть интересно такой ворох событий, учитывая необходимость как минимум искать дополнительную информацию по незнакомым именам. А их хватает, если только читатель не специализируется на живописи новейшего времени. Для специалистов болтовня Карко может быть возможность лишний раз взглянуть на знакомых через новую призму восприятия. А для неискушенного читателя – это повод сократить временной разрыв между маститыми творцами и малоизвестными участниками той плавильни, в которой циркулировали многие творческие умы, влиявшие на искусство.

Вблизи сложно рассмотреть за наплывами цветных пятен общий сюжет, настолько щедро Карко рассыпает имена, места и детали, от них рябит в глазах и начинает болеть голова. Но к концу выдаётся возможность окинуть полотно внутренним взором целиком. И хочу сказать, что оно по-своему прекрасно.