«Карагандинские девятины» — последняя из социально-философских повестей Олега Павлова, входящих в так называемую «Русскую трилогию», или трилогию «Повести последних дней». Произведение небольшое по объёму, но глубокое по содержанию, написанное к тому же необычным художественным языком. Можно сказать, что в тексте слились авангард и русская классика, «Процесс» Кафки и «Идиот» Достоевского, зарисовки Довлатова и проза Солженицына. По словам же автора, ему самому было ближе творчество Платонова. Можно привести ещё множество сравнений (мне, например, вспомнился рассказ Виктора Шендеровича о буднях советской армии под названием «Крыса», написанный в 1983 году), но хочу заметить, что художественный стиль повестей Павлова в каком-то смысле уникален для русской литературы конца девяностых — самого начала двухтысячных.

Содержание повести раскрывается читателю не сразу. Возможно, придётся перечитать её два-три раза, чтобы понять, что всё-таки произошло на самом деле. Позволю себе в двух словах обозначить сюжет. Действие, как следует из названия, происходит в одной из военных частей Караганды незадолго до распада СССР. Один из главных героев — Алёша Холмогоров — закончил несение воинской службы и должен со дня на день отправиться домой, но ждёт, когда в медсанчасти ему наконец вставят железный зуб. В это же время происходят два, казалось бы, не связанных между собой события: в медсанчасть чуть ли не под конвоем приводят странного лейтенанта, а некий товарищ требует выдать ему тело сына — солдата-срочника, погибшего при невыясненных обстоятельствах. Алёше же предстоит не только «снарядить» в последний путь тело своего бывшего сослуживца, но и, приняв приглашение отца покойного отметить девятый день со дня смерти, стать свидетелем и обвиняемым в деле об ещё одном убийстве.

Именно эту повесть я бы рекомендовала прочесть тем, кто, будучи знаком с творчеством Олега Павлова только по его «Дневнику больничного охранника», недоумевал, за что именно писателю вручили «Русского Букера». Мол, сплошная чернуха и полное отсутствие литературного стиля. Насчёт «Дневника» спорить не буду, но то, что слогом Олег Павлов (ныне, к сожалению, покойный) владел мастерски, сомнению не подлежит. Лучше всего ему удавались сравнения и живая разговорная речь, за которой всегда чувствуется характер героя.

Подле лазарета паслась похожая на коровёнку машина с вздутыми боками, жующая потихоньку бензин. Это была та самая санитарная машина, единственная в полку, на которой в прошлом Холмогоров отправлялся в путь, ещё не зная, куда везут его и что с ним будет. Другой — разительно непохожий на того шалопутного развесёлого шоферюгу, что когда-то увозил его из полка, — осанисто восседал за баранкой.

Гражданин настырно длил своё чуждое стояние в служебном помещении и притом возмущённо глядел на Институтова, будто требовал, чтобы тот сам немедленно покинул кабинет. Начмед вышел из себя и закричал. «Всё, я устал вам повторять, увидите его в своей распрекрасной столице!.. Не здесь и не сейчас, всё, точка! Напрасно приехали и напрасно мутите воду, дорогой товарищ! Сегодня он будет отправлен. Смотрин и переодеваний никаких тоже не будет, это у себя дома делайте что хотите. Вам положено сына встречать по месту жительства, а не шататься в пьяном виде по Караганде. Все мы когда-нибудь отчего-нибудь умрём. И я умру, и вы — вот увидите. А ведь я лично не плачусь, не устраиваю истерик. Поверьте, вы сейчас вредите своему сыну, как только возможно. Вы его просто, извините, позорите. Вы чего дождаться хотите? В милицию, в вытрезвитель попасть?! Так, Холмогоров, зовите наряд… По-другому он не поймёт…»

С одной стороны — бездушие, бессмысленная жестокость и садизм тех, кто олицетворяет собой систему, их вседозволенность и безнаказанность, с другой — обречённые на провал попытки маленького, но гордого человека с этой системой бороться, с третьей — те, кто благодаря связям, взяткам или залихватскому характеру кое-как держится на плаву, и, наконец, добродушный дурачок Алёша, извечный русский юродивый, который всегда «ни при чём», но ему же и придётся за всё расплачиваться. Пьяницы, вокзальные попрошайки, разведённые дамы с детьми, пытающиеся устроить свою жизнь, ржущие в покойницкой санитары… Перешитая из старого знамени отделка гроба — с серпом и молотом… «Тошно жить!» — восклицает один из героев. В самом деле, иной раз кажется, что живым в этой иррациональной круговерти разрухи, грязи и безысходности впору позавидовать мёртвым.