Тайные письмена

Эта драма не интересует никого, кроме химер, гнездящихся в самых глубинах моего сердца.

Великие вещи, которые происходят во мне, — очень маленькие. Если бы о них узнали, меня задушили бы между двумя матрасами, как тех, кого покусала бешеная собака. Но до тех пор, пока только я один знаю о своем душевном смятении, я еще не полностью потерянный человек.

Я обуздываю свою чувственность без особых усилий, иногда она взбрыкивает, но никогда не сбрасывает меня с седла. Я хозяин своей лошади.

Нигде так не велика слава Бога, как в преисподней!

Пишешь хорошо, лишь когда всецело устремлён к сущностному, к неизведанному. Стоит воздерживаться даже от того, чтобы принять банальное приглашение, если оно написано безграмотно и неуклюже; не поддаваться строящему глазки прилагательному, в котором вы обнаружили кокетство самого дурного тона. У слов есть свои трюки, свои излюбленные приемы, своя школа соблазна.

Ошибка — это грех. Но пока вы не признаете ее, это другое дело — это страсть.

Отвращение наступает порой от избытка желания, смерть — от избытка жизни.

Уж если я заслуживал четвертования, — мне, конечно, стоит радоваться, что я всего лишь несчастен.

Мы видим красоту и любим ее там, где ее нет.

Весь свой жизненный интерес я сосредоточил на получении удовольствия и не извинюсь за это ни перед кем.

Если бы я не любил Риск, жизнь моя была бы отравлена.

Комната и душа сдаются внаём.

Я не в силах описать ту скромную предупредительность, то заботливое смирение, с какими он унижает меня: примерно так же палачи на полотнах Эль Греко поклоняются конечностям, которые они должны ранить и истязать, или жокеи на манеже стегают оседланного скакуна, благодаря своей цене и изяществу становящегося в их глазах чуть ли не священным животным.