For the Sake of Elena

Бог никогда не посылает испытаний, которые невозможно вынести.

Великая ирония любви. Любовь приходит ниоткуда, она нелогична, молчишь, отрекаешься от нее, но в конечном счете платишь за побег ровно столько, сколько есть в твоей душе, в твоем сердце.

Как нам хочется избавиться от оскомины, которую набили наши отцы, поедавшие кислый виноград.

При близком рассмотрении чувство вины оказалось основным катализатором различных видов человеческой преданности.

Что касается живописи в частности, то впечатление от полотна зависит от образования и собственного опыта. А искусствовед, и вообще любой другой критик, пишет отзыв на основе исторического опыта прошлого, то есть как делали раньше, и исходя из теории, резюмирует, что нужно делать сейчас. Всё это замечательно: и теория, и техника, и традиция. Но что верно, то верно - чтобы понять творение художника, надо самому быть художником.

...он влюбился. Взаимно. А в таких случаях несправедливости прошлого обычно забываются. Когда собственное "я" становится очень важным, оно больше не подлежит уничтожению.

Предательство — штука обоюдоострая...

— Человека не изменишь, — с издевкой проговорила Хейверс.
— Еще как изменишь. Но только если он сам этого хочет.

Когда человек ждет знаков, они мерещатся ему на каждом шагу. Однако вряд ли они существуют на самом деле.

Когда перестаешь верить, что само действие важнее его оценки кем-либо, тогда теряешь способность творить.

Легкость — вот ключ ко всему, говорила Сара. Живопись — это шепот. А не крик.

Краски, холст, глина, воск, камень. Только страсть способна вдохнуть в них жизнь. Без нее они неподвижны. Хотя можно просто рисовать или лепить что-нибудь. Люди все время так делают. Но то, что вы рисуете или лепите без страсти, является просто упражнением по развитию вашего мастерства и ничем более. Это не самовыражение.

Всем людям когда-нибудь хочется одиночества.

Жизнь не шкаф, где все аккуратно лежит на полочках и висит на вешалках.

... К такому часто приводят разводы. Один из супругов, страдающий от неудачного брака, оказывается меж двух огней: интересами ребенка и своими собственными. Если он решает сохранить брак ради ребенка, то ответом ему будет одобрение общества, но он погибнет. Но если он оставит семью ради удовлетворения потребностей собственного «я», то пострадает ребенок. Остается только искусно балансировать между этими двумя полюсами, пытаясь устроить новую жизнь, не причиняя вреда и страданий детям.

Большинство людей, и Линли вынужден был признать, что является одним из них, строят свою жизнь в соответствии с иудейско-христианскими традициями, согласно которым они не имеют права на личное счастье, не подчиненное счастью их ближних. То, что мужчины и женщины на самом деле ведут жизнь, полную тихого отчаяния, в конечном итоге совершенно не принимается во внимание. Поскольку, посвящая себя ближним, они добиваются одобрения тех, кто, испытывая такое же тихое отчаяние, делает то же самое.

...в нашей работе мы возвращаемся к жизни, считая смерть точкой отсчета.

Ведь острее всего чувствуешь вину, когда решение, которое ты принимаешь, как тебе кажется, из эгоистических побуждений, оказывается правильным или справедливым. Перестаешь доверять себе и не знаешь, благороден ли твой поступок, или ты просто хочешь поступить так в собственных интересах.

Каждый мужчина хочет женщину. Но не как личность, не как живое, ранимое создание со своими мечтами и чаяниями. Мы хотим их — вас — как продолжение себя.