Двенадцать стульев

Туды его в качель.

Чертог вдовы Грицацуевой сиял. Во главе свадебного стола сидел марьяжный король - сын турецко-поданного. Он был элегантен и пьян. Гости шумели.

Идеальная характеристика для пустого человека:

Философское наблюдение о жизни:

"Человек, воспитанный на невзгодах, всегда имеет два преимущества перед изнеженным сыном счастья: он ценит это счастье гораздо больше и... он никогда не теряет его из виду"

О творческих муках Воробьянинова:

Мы с вами, как два одиноких лажовых коня в поле, — сказал он, не спуская глаз с кипящего самовара. — Пасёмся

— Что плохо, то плохо, — говорил он, - кончено.

" — Васька! — кричали с тротуара. — Буржуй! Отдай подтяжки!"

- Жизнь! — сказал Остап. - Жертва! Что вы знаете о жизни и о жертвах? Вы думаете, что, если вас выселили из особняка, вы знаете жизнь?

И если у вас реквизировали поддельную китайскую вазу, то это жертва? Жизнь, господа присяж-ные заседатели, это сложная штука, но, господа присяжные заседатели, эта сложная штука откры-вается просто, как ящик. Надо только уметь его открыть. Кто не может открыть, тот пропадает. Вы слыхали о гусаре-схимнике?

Товарищ Бендер, — твердил Воробьянинов, — как же будет со стулом? Нужно разузнать, что с театром.
— Хо-хо! — возразил Остап, танцуя со стулом в большом мавританском номере гостиницы «Ориант». — Не учите меня жить. Я теперь злой. У меня есть деньги. Но я великодушен. Даю вам двадцать рублей и три дня на разграбление города! Я — как Суворов!.. Грабьте город. Киса! Веселитесь!

И меня похоронят, Киса, пышно, с оркестром, с речами, и на памятнике моем будет высечено: «Здесь лежит известный теплотехник и истребитель Остап-Сулейман- Берта-Мария Бендер-бей, отец которого был турецко-подданным и умер, не оставив сыну своему Остапу-Сулейману ни малейшего наследства. Мать покойного была графиней и жила нетрудовыми доходами».

И опять кочевали по небу звезды, тонули в воде канала и туберкулезно светили к утру. Влюбленные не покидали подоконника. Мяса было совсем мало. Но сердца их были согреты именами гениев.

... всюду появлялся и что-то предлагал, несясь по улице, как испуганная курица, быстро говорил вслух, словно высчитывал страховку каменного, крытого железом строения. Сущность его жизни и деятельности заключалась в том, что он органически не мог заняться каким-нибудь делом, предметом или мыслью больше, чем на минуту.

- Как еще будет с музеем мебели, неизвестно. Обойдется?
– Вам, предводитель, пора уже лечиться электричеством. Не устраивайте преждевременной истерики. Если вы уже не можете не переживать, то переживайте молча.
Не найдя поддержки, Ипполит Матвеевич принялся переживать молча.

Лучшим украшением лица Агафона Шахова была котлетообразная бородка. Полные щеки цвета лососиного мяса были прекрасны. Глаза смотрели почти мудро. Писателю было под сорок.

— Послушайте, — сказал вдруг великий комбинатор, — как вас звали в детстве?
— А зачем вам?
— Да так! Не знаю, как вас называть. Воробьяниновым звать вас надоело, а Ипполитом Матвеевичем — слишком кисло. Как же вас звали? Ипа?
— Киса, — ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.