Великий океан

Годы ушли незаметно, один за другим, из них сложилась жизнь. Почти полвека остались там, на старой родине,простое, забытое время. И, может быть, самое счастливое. Кто скажет, что был уже самым счастливым? Мудрость жизни в движении, в бесконечном, неповторимом. И невозвратном.

"Народ, который в состоянии предпринять такие путешествия, - как немного лет спустя говорилось на заседании конгресса Соединенных Штатов, - часто по едва проходимым горам и по ледовитым морям, во время таких бурь и снежных вихрей, что зрение и на несколько шагов не может досягать, этот народ упорно и мужественно отстаивал открытые им земли". Такой народ был серьезным противником и еще более опасным потому, что с побежденными поступал, как с братьями.

Он рассказал про Санкт-Петербург, про двор царя, широкую, как залив, Неву, площади и дворцы, над сооружением которых трудились лучшие зодчие мира, о необъятных просторах своей страны, простирающейся до Америки, о колониях на Ситхе, где одинокий старый правитель сам бьет зорю в своей крепости и имя его известно во всех портах Тихого океана, о русских людях, переплывающих на байдарках моря....

Для вольных земель не хватало воли.

Мы русские. Свои земли оберегать будем всечастно и навеки, даже если не останется ни одного бобра.

Шли на вольные земли за хлебом, которого там не было, за смертью, которая там была.

И олень и рысь пьют воду из одного ручья. Но никогда рысь не станет оленем, а олень — рысью.

" То, что еще не совсем четко зрело в мыслях министра, теперь оформилось окончательно. Вольноуправству в американских колониях надо положить предел. Слишком опасны республиканские соблазны Нового Света и слишком долго влияли Резановы, Мордвиновы, Сперанские... Там нужны люди, действующие по железной инструкции. И не разночинцы - "просветители индейцев", а верноподданные офицеры. Колония есть колония!..."

"... Радищев, человек, о котором говорила вся Россия как о ненавистнике рабства и деспотизма, и который первым приветствовал американский народ, расправившийся с "разбойниками-англичанами", и первый же заклеймил лживость американской "свободы" - свободы рабовладельцев.
Это он написал о себе по дороге к месту ссылки:
Ты хочешь знать: кто я? что я? Куда я еду?
Я тот же, что и был и буду весь мой век:
Не скот, не дерево, не раб, но человек!..."

Давно умер Баранов, умер Кусков, похороненный в родной Тотьме под нежными березами, ушла молодость, распались мечты. Кто знает, что будет завтра?.. Могущество и слава родины тускнели на далеких берегах, давно попавших в бездарные руки...

Корабль шел тихо, медленно наползала белесая мгла тумана. И только на востоке в сияющем солнечном мареве лежал изумрудный великий и вечный океан.

Росчерк пера, чернильная клякса, три сургучных печати. Дешево стоит человеческая судьба!

Удел сильных и справедливых — часто быть одинокими.

И кони вместо быков, и отполированные целиной, блестевшие железные сошники, и пахари в нахлобученных от жары картузах, ситцевых рубашках — были такие же, как и на старой родине. Даже жаворонок кричал так же в синеве неба, а каемка леса на горизонте казалась теперь перенесенной из-за Волги или Урала...

— Каждый человек родное в сердце носит, — сказал как-то Алексей, когда однажды Савельев с удовольствием и удивлением заметил ему, что тут «совсем стало на домашнее похоже».

В черном длинном сюртуке он казался еще ниже, остатки седых волос превратились в белые, обрамляли лысую голову. Но ясные немигающие глаза смотрели из-под бровей все так же остро и внимательно, словно их не коснулось время. Шестьдесят девять лет прожил он на свете, из них половину в далеких краях. Похоронены сверстники, а планы не завершены, годы трудов и борьбы дали только побеги, ростки не стали еще деревьями. Многое было впереди, может быть — самое трудное.

Непрозорливость и равнодушие! Кровью и потом политые места, обысканные российскими морепроходцами, труд и просвещение, слава родной земли — что им, санкт-петербургским чиновникам и бобролюбцам! Они, наверное, не очень тужили, когда и Москва горела, когда русское сердце обливалось кровью, когда он сам и сотни промышленных с трепетом ожидали известий из России.

Я тоже хотела славы своей patria... Я была девочкой и плакала над словами епископа Монте Пелоза к письму Колумба: «Уже не осталось ни одной страны, которую можно было присоединить для торжества Испании, и земля слишком мала для таких великих дел...» Потом я подросла и увидела, что красивые слова очень далеки от великих дел... Но я всегда думала о вас!

— Белых людей на земле много, — сказал он. — Индейцев тоже. Однако и те и другие не живут в мире... Скажи, разве мало на земле солнца, плодов и трав, разве не хватает на всех? И разве белым надо обязательно больше?.. Ты можешь ответить. Ты спас мне жизнь, и твои люди не ездят по лесам и равнинам с арканами и не сжигают селений...