Повесть непогашенной луны

Я открыла эту повесть. Она была напечатана на уже пожелтевшей бумаге, сделана на совесть и шрифт ее был удобен для чтения. В ней было 48 страниц, которые показались мне - а я сидела на диване, а потом на кровати, а потом на кресле, а потом я сходила и переоделась, и решила, что мне необходимо поесть, но тут меня одолел сон, в котором мне снилось, как на меня бежит конармия бабича, а может быть и раздавленный гусь, белый, зеленый, желтый, деревья, осень, зима, лето, осень, зима, весна, качели, пряники, вафли, бумага, шпалы, рельсы-рельсы... и тут меня осенило, я пересела за стол, и я читала эту книгу о Григорьеве, который курил, хотя не курил, но курил, хотя обычно не курил, а еще ехал, потому что он едет, едет по дорогам, на всей скорости, и затем перестает, а потом берет друга, у которого маленькая дочка и нет жены, и едет с ним еще быстрее, и зима, и быстро, и снег, и он едет, а потом приходят врач волосатый, и врач с очками,и врач сидоров, и врачу волосатому звонят, но он не едет на машине, а врачу в очках звонят и он едет на машине с женой, которая зовет его милый, а потом она ему звонит после операции и он орет на нее ибо нефиг звонить на работу после того как тебя покатали... и врачу сидорову не звонили и он никуда не ехал, и гаврилов решил, что операция не нужна, а дядя с прямой осанкой не курит, но очень важно иметь операцию, а потом я пересела на диван снова, но мне было неудобно, а я была всего-лишь на 30 странице, а потом я посмотрела на столешницу. она была невысокая, широкоплечая. светлого дерева, с длинными тряпками, свисающими с нее. Эти длинные тряпки были глажены, но этого не было видно, а на тряпках лежали книги, которые мне тоже нужно прочитать до 2 июня, а я читаю повесть непогашенной луны. а ее так хвалили. а я читаю, а она такая на бумаге, такая печатная. я люблю печатные книги, но когда я открыла повесть про гаврилова, который как бы гаврилов, но на самом деле все знают, что это фрунзе, но в предисловии сказано, что это никакой не фрунзе и вы ошиблись, если подумали так, - бесконечными.

Время в винтиках разобраться

Есть такая строчка у любимейшего моего Роберта Ивановича Рождественского, певца революции, осознавшего, к чести его, и признавшего со временем темные ее стороны. Вот и в "Повести непогашенной луны" Пильняк рассказывает о нелицеприятности нового строя: командарма Гаврилова "убирают" вполне себе мирно, на операционном столе во время будто бы необходимой ему операции - "ты нужен революции" и все такое, а нужен, конечно, здоровым. Не зря всю повесть город предстает в эдаком машинном виде-механизме: как под командованием Гаврилова сотни бойцов шли на верную смерть винтиками, гвоздиками, не знаю там чем еще революции, так и его, "разобравшись", беспощадно "выкрутили" под конец. Плюс повести - некоторые трогательные моменты в ней: то, как командарм перечитывает "Дество и отрочество" Толстого, разговоры его с другом Поповым и, конечно, дочурка Попова Наташа, для которой герой революции едва может сочинить колыбельную. В самом финале девочка дует на луну, пытаясь погасить ее (название), но вечная луна не поддается и не поддастся никогда, тогда как огоньки спичек потухали в руках Гаврилова, зыбкие, как человеческая жизнь.

P.S. Это первое мое произведение Пильняка, небольшое, потому печатается повесть в сборниках; я прочла только ее.

Не увидел совсем политической подоплеки, о которой говорится едва ли не в каждой аннотации и рецензии (мол, в этом произведении Пильняк рассказал историю о том, как Фрунзе был сознательно отправлен Сталиным под нож хирурга-убийцы).
Как по мне, это скорее история о том, как мирная жизнь не принимает командарма, привыкшего к крови и войне. Человеку, недрогнувшей рукой отправляющему тысячи других на смерть, не находится места в обыденности.
Чрезвычайно цветистый язык, множество отличных фраз, выражений, эпитетов и метафор.
Но (в отличие, например, от Бабеля, Олеши и Платонова) конкретно эта вещь не легла на душу. Возможно, стоит попробовать что-то ещё.

Одному Большому Человеку( в романе он Гаврилов, ) в СССР сделали операцию, о которой он не просил, но нужно было ее сделать: слишком Большой Человек был ОЧЕНЬ ценен для Советской страны и лично тов. Сталина. Перед Большим Человеком стояли большие задачи и неправильно и не гуманно было бы поручать их выполнение больному...
-Впоследствии, уже после операции, из частных бесед было установлено, что ни один профессор, в сущности, не находил нужным делать операцию, полагая, что болезнь протекает в форме, операции не требующей...

• А страшная фигура этот Гаврилов, ни эмоции, ни полутона,- "прикажете раздеваться?- Я,видите ли, считаю операцию излишней,- но, если вы,товарищи, находите ее необходимой, укажите мне время и место, куда я должен явиться для операции". Точно и коротко.

В данный сборник вошли романы "Голый год", "Соляной амбар", и сборники рассказов "Рассказы о морях и горах", "Повесть непогашенной луны". К моему удивлению понравилось, не без оговорок, но понравилось все. В ранних работах чувствуется поиск языка, эксперименты со стилем. Читая "Голый год" приходится преодолевать порог привыкания к форме изложения. Однако более поздние работы больше похожи на классические романы. "Соляной амбар" во время чтения прочно ассоциировался с "Войной и миром" Л.Н. Толстого и "ХХ веком" Бернардо Бертолуччи. Ассоциативно "Соляной амбар" стал для меня русским братом фильма Бертолуччи, как-то все удивительно в них перекликается, начиная от идей революции и "призрака коммунизма" и заканчивая болезненным эротизмом дворянского сословия.

Про Бориса Пильняка я узнала от Дмитрия Быкова. Кажется, в программе «Сто лекций». Арестовали Бориса через две недели после «благосклонного» письма от Сталина — на трехлетие сына (будущий актёр Б. Андроникашвили впоследствии станет супругом и отцом единственной дочери Л.Гурченко).

Расстреляли писателя сразу после оглашения приговора. Запомнилось, что уходя из дома он не взял с собой приготовленный женой узелок («Он хотел уйти из дому свободным человеком, а не арестантом»). Жена же (княжна Кира Андроникашвили)
попала в лагеря спустя месяц после его ареста.

В данный сборник входят пять «контрреволюционных» повестей.

«При дверях» (1919) обо всем на свете — о прошлом, зиме, любви, дневниках (честно говоря, слог превосходный, но текст представляет собой «поток сознания», за которым мне было тяжело уследить).

«Иван-да-Марья» (1921), посвящённая А. Пешкову, представляет собой трудный для понимания «поток сознания» с детективно-эротическим уклоном. Самое неясное для меня произведение.

«Мать сыра-земля» (1924) о жизни одного лесничества с его воровством, грязью, убийствами, суевериями и Гражданской войной. Сильнейшее произведение!

«Повесть непогашенной луны» (1926) понравилась мне больше всех своей простотой и какой-то обречённостью. Чтобы написать произведение, намекающее на обстоятельства смерти М. Фрунзе, нужно, безусловно, обладать смелостью, граничащей с безумием.

В произведении «Красное дерево» (1929), после опубликования которого на Б. Пильняка спустили всех собак, ничего крамольного я не нашла. Очень понравилось как в конце автор описал историю возникновения русского фарфора.

Итог: рада, что познакомилась с автором, но читать его другие произведения не буду. Да, красив язык. Да, атмосферно (чем то напоминает Сорокинскую «Метель»). Да, попадаются жемчужины пера, но чтобы их «раздобыть» нужно прорываться через нескончаемый поток авторского сознания и флешбэки. Отсюда и основной минус: после прочтения хочется заглянуть к критикам, чтобы узнать, что же всё-таки хотел сказать автор, да и вообще перечитать «по-простому» сюжетную линию.

Эту короткую повесть, прочитав, уже не забудешь- настолько мрачное и гнетущее впечатление она производит. Просто физически нехорошо становится, пока читаешь. Язык самобытный, очень образный. Событий немного, все по существу: приезд командарма (прототип- Фрунзе), подготовка к операции на желудке, смерть. Все происходит очень быстро. Серый, безмолвный, как будто мертвый город, лишь фабричные гудки сливаются в " городской вой"... Жиденький водянистый свет, похожий на сукровицу... Зелёная муть дня... Короткая встреча со старым, ещё по подполью, другом... Дикая ночная езда на автомобиле- чтобы расслабиться, успокоиться- "фонари налетали и стремглав неслись назад", "овцами бросались врассыпную избы"... Город как будто вымер, только луна спешит, торопится куда-то... Где бы он ни был, везде его окружают безмолвные часовые- стоят навытяжку, как неживые... Командарма вызывают в "дом номер один", операция- фактически приказ, стране он нужен здоровый. Но ощущение: смерть- рядом, совсем близко.
Утро операции: старый с заросшим волосами лицом профессор- пожелтевшие обои, самовар; молодой щеголеватый, тоже профессор- дорогие портьеры, кофе в чашечках. И вот- операция: желудок с зажившей давно язвой-рубцом, не требующей операции, остановка сердца от передозировки хлороформа, смерть. Как просто!..
И самый живой персонаж- маленькая девочка, которая, стоя на подоконнике, пытается "задуть" луну.

Я читал только "Повесть", ниже о ней.

Произведение очень короткое - на две поездки в метро, скажем так. Посвящена она обстоятельствам смерти Фрунзе, после публикации у Пильняка начались проблемы, впоследствии он был репрессирован и расстрелян. Меня зацепили две вещи. Во-первых, невольно повесть у меня рифмовалась с Булгаковым, который тоже описывал молодую советскую власть в её становлении. И, как и Пильняк, выводил город как самостоятельную силу - то ли стихию, то ли персонаж. Во-вторых язык Пильняка - нарочито угловатый, громоздящийся, силящийся передать лязг и неумолимость городской жизни, машин, и людей, машинам подобных. Не всегда это красиво и увлекательно, но - самобытно. Прочесть стоит, не пожалеете.

Почему такое название? Может быть, смысл в том, что человеческую жизнь (судьбу, память о ней, придумайте свое) нельзя погасить? Да нет, можно. Сейчас мне пришла мысль о том, что, возможно, идея такова: чтобы ни случалось, какие бы беды, трагедии вас не преследовали, луна-то будет всегда и вопреки всему, луна непогасима (а может, не луна, а СССР?). Остановлюсь на этой версии, но почему автор выбрал именно луну?.. Интернет в помощь: "Подлинное же название — "Повесть непогашенной луны" — существенно меняет угол зрения: повествование ведется как бы от имени луны — со стороны мы наблюдаем за всем тем, что происходит на земле. Перед нами, таким образом, не локальное место действия (хотя бы и огромное государство), а, по сути, весь земной шар, вся история человечества в конкретный период ее развития. Этот вариант названия подразумевает нахождение автора-повествователя вне "города" — технической цивилизации. Из этой физической точки зрения виднее судьбы человечества, конфликт цивилизации с ее механистичностью, губительным воздействием на человека и — природожизни. Действие, конфликт, таким образом, приобретают глобальный, космический характер. Повествование в конечном итоге театрализуется, остраняется, приобретает характер объективного свидетельства, некоей летописи, описывающей историю человечества. "Сторонность" физической точки зрения позволяет убедительнее раскрыть суть конфликта и изнутри, и в то же время увидеть его со стороны," - что ж, так куда понятнее и интереснее.
Насчет языка, чем-то смахивает на Толстого, на первый взгляд: длинными предложениями и множеством однородных членов. Ещё автор большой любитель играть словами (чуть-чуть) и использовать лексические повторы. В целом, красиво и обстановку передает - тоскливую, печальную, неизбежную, депрессивную, безысходную, хоть вой, а в момент общения с теми двумя сослуживцами вдруг очень теплую.
Прототип Гаврилова - Фрунзе: история, кажется, очень интересная. Фрунзе умер после операции, и народ высказывал множество версий на тему истинных причин этой смерти. Эта книга - одна из версий. Вообще, на протяжении всего повествования у меня было ощущение, что смерть его будет подстроена, но вероятно это лишь пустые догадки, навеянные такой атмосферой.
Тягуче, тоскливо - тяжело, в общем, я такое не слишком люблю (может, мне не хватает терпения и жизненного опыта оценить красоту таких вещей?).