Обыкновенный читатель

Согласитесь, есть в настоящем нечто такое, что мы ни за какие коврижки не променяем на самую выдающуюся эпоху прошлого. То же самое и современная литература - при всех ее несовершенствах, она крепко сидит в нас, и оторваться от нее мы не в силах. Она для нас как домочадец, с которым хочешь не хочешь, а приходится жить бок о бок: и третируешь, и изводишь его, а жить без него все равно не можешь. Современная литература замечательна одним свойством: мы с ней одно целое, у нас одна судьба, одно общее время - тогда как все остальное, пусть самое распрекрасное, чуждо
и посторонне.

The laws are mere conventions, utterly unable to keep touch with the vast variety and turmoil of human impulses; habits and customs are a convenience devised for the support of timid natures who dare not allow their souls free play. But we, who have a private life and hold it infinitely the dearest of our possessions, suspect nothing so much as an attitude. Directly we begin to protest, to attitudinise, to lay down laws, we perish. We are living for others, not for ourselves. We must respect those who sacrifice themselves in the public service, load them with honours, and pity them for allowing, as they must, the inevitable compromise; but for ourselves let us fly fame, honour, and all offices that put us under an obligation to others. Let us simmer over our incalculable cauldron, our enthralling confusion, our hotch-potch of impulses, our perpetual miracle—for the soul throws up wonders every second. Movement and change are the essence of our being; rigidity is death; conformity is death: let us say what comes into our heads, repeat ourselves, contradict ourselves, fling out the wildest nonsense, and follow the most fantastic fancies without caring what the world does or thinks or says. For nothing matters except life; and, of course, order.
This freedom, then, which is the essence of our being, has to be controlled. But it is difficult to see what power we are to invoke to help us, since every restraint of private opinion or public law has been derided, and Montaigne never ceases to pour scorn upon the misery, the weakness, the vanity of human nature. Perhaps, then, it will be well to turn to religion to guide us? “Perhaps” is one of his favourite expressions; “perhaps” and “I think” and all those words which qualify the rash assumptions of human ignorance. Such words help one to muffle up opinions which it would be highly impolitic to speak outright.

Главное же, в отличие от критика и ученого, читатель вечно стремится по наитию, неведомо из какого сора, сам для себя создать нечто целостное: то соберет из обрывочных впечатлений портрет, то набросает черты эпохи, то выведет целую теорию писательского ремесла. Поглощенный чтением, он день за днем словно ткет полотно — пусть оно не очень ладно скроено, местами лежит косо, кое-где просвечивает, как рядно, зато занятие это каждый раз доставляет ему минутную радость от того, что получается похоже: хочется полюбоваться, засмеяться, поспорить. Да, он торопится, допускает неточности, он враг последовательности — сегодня хватается за стихотворение, назавтра его увлекает какая-то старинная диковинная форма, ему неважно, откуда они, с чем их едят, главное, они ему в строку, складываются в единую картину.

И не надо подолгу ждать новостей из Лондона, или напряженно вслушиваться в пересуды матери, чтобы составить из обрывков фраз трагическую историю любви или сцену ревности -вот он, готовый рассказ:лежит перед тобой на странице, как на блюдечке. И потом он еще не раз , сидя за столом или скача верхом, вспомнит какую-то сцену или фразу из прочитанного и портится тому, насколько точно выражает она его мысль или теперешнее состояние, и, словно обожженный воспоминанием, он поспешит домой, отложив все дела, и схватится за книгу, торопясь узнать, чем же все закончилось.