Червоне і чорне

"Его уединенная жизнь, полная мечтательности и недоверия, отдалила его от всякого жизненного опыта."

человек, способный на такое усилие над самим собой, может пойти далеко, si fata sinant (если позволит судьба).

Вы, по-видимому, привыкли к лицам, на которых играет улыбка, к истинным ристалищам лжи.

...под нашим более сумрачным небом юноша-бедняк становится честолюбцем только потому, что его возвышенная натура заставляет его стремиться к таким радостям, которые стоят денег...

Совершают самые ужасные жестокости без всякой жестокости.

- Прямо не знаешь, как говорить с нашими великими дипломатами, - сказал Жюльен. - У них мания начинать серьезные споры, и если придерживаться избитых газетных мыслей, то прослывешь глупцом, если же позволишь себе что-нибудь искреннее и новое, то они будут удивлены, не найдут что ответить, а на другой день, в семь часов утра, через первого секретаря посольства вам передадут, что вы были неприличны.

"Ибо надо уметь развлекаться, - продолжал маркиз. - В сущности, это единственное, что есть в жизни".

Когда при мне упоминают о презренном металле, это всегда бывает предисловием к тому, чтобы вытянуть что-нибудь из моего кошелька.

Роман - это зеркало, с которым идешь по большой дороге.

Но если я найду там христианского Бога, я погиб: это деспот, и как таковой Он полон мстительными мыслями; в Библии только и говорится об ужасных харах.

Скука супружеской жизни наверняка убивает любовь.

Разум и гений теряет примерно около двадцати пяти процентов своей ценности, высаживаясь в Англии.

Делайте всегда обратное тому, что от вас ожидают. Это, по чести сказать, единственный закон нашего времени. Не будьте ни глупцом, ни притворщиком, ибо тогда от вас будут ждать либо глупостей, либо притворства, и заповедь будет нарушена.

Только дурак может сердится на других. Камень падает оттого, что он тяжелый.

Я никогда не унижусь до разговоров о моей храбрости. Это низость.
Пусть обо мне судят по моим поступкам.

Великим людям легко было совершать подвиги: какая бы страшная опасность ни грозила им, она им казалась прекрасной; а кто, кроме меня, может понять, до чего омерзительно то, что меня окружает?

Однако он благоразумно сдержался и ограничился тем, что ежеминутно повторял своему противнику:

• Ваш адрес, милостивый сударь. Я презираю вас.

Я один знаю, что я мог бы сделать… для других я не более как может быть.

Эпиграф