Солнце мертвых. Лето Господне. Повести и рассказы

смотрят Они на нас, все — святые и светлые. А мы все грешные, сквернословы, жадные, чревоугодники…

Все мы поганые, недоверы.

лепту надо втайне творить, чтобы ни одна рука не знала.

Кажется мне, что на нашем дворе Христос. И в коровнике, и в конюшнях, и на погребице, и везде. В черном крестике от моей свечки — пришел Христос. И все — для Него, что делаем. Двор чисто выметен, и все уголки подчищены, и под навесом даже, где был навоз. Необыкновенные эти дни — страстные, Христовы дни. Мне теперь ничего не страшно: прохожу темными сенями — и ничего, потому что везде Христос.

Есть же ничьи собаки, есть и люди — ничьи. Так и павлин — ничей.

«Не надо думать о ночи, о снах обманных, где все — нездешнее. Ночью они вернутся. Утро срывает сны: вот она, голая правда, — под ногами. Встречай же его молитвой! Оно открывает дали...»

«Мы в Берлине! Неведомо для чего. Бежал от своего гopя. Тщетно… Мы с Олей разбиты душой и мыкаемся бесцельно… И даже впервые видимая заграница — не трогает… Мертвой душе свобода не нужна…»

В деревне и хорошо, понятно, а по московским калачам соскучишься.

Он принялся за кофе – прежде он пил чай с калачами – и намазывал маслом поджаренные хлебцы. Этому научил его Бритый, с которым покупал гвозди. И пока пил кофе, по телефону свалилось семнадцать тысяч. Приказав выписать в синий пакет три тысячи, он выругал стервецом кого-то и пообещал, задрожав щеками, что вся станция полетит к чёрту:
– Я вчера с таким персончиком ужинал, что у них все ноги поотымаются, у чертей!

Быть может, в действительности ни-ничего нет, а так, случайная мысль, для нее самой облекающаяся на мир в доктора Михаила?!