Die Bücherdiebin

Книга мне очень не понравилась и я надеюсь, что мой отзыв уговорит кого-то её не читать. Или хотя бы поддержит тех, кто согласен со мной.

Плюсы (незначительные):
1) В сюжете есть хорошая отцовская фигура;
2) Поднятие темы Холокоста. Лично в моей школе Холокост вообще не обсуждали. Именно из этой книги я впервые услышала про Маутхаузен.

Минусы:
1) Язык. Именно из-за языка книги читать было невыносимо. Детально:
• Курсив. Маркус постоянно его использует. Более того, сравнивая перевод Николая Мезина с оригиналом, я обнаружила, что при переводе количество курсива уменьшили. Я считаю курсив допустимым, но чтобы он работал стоит использовать его до 4 раз за книгу. Маркус же использует его и для эпичных моментов и для смыслового ударения в некоторых предложениях, от чего курсив не воспринимается таким уж значимым.

• Олицетворения, эпитеты и речевые обороты. Рассказчик невероятно драматизирует и романтизирует происходящее. Приведу примеры из десятой части:
– "один глаз у меня был солёным";
– "А мир снаружи свистел. Дождь замарался";
– "декабриная вода";"хватка письма";
– "ухоженные названия";
– "Пульс перевернулся, поджариваясь с обеих сторон".
Я могу очень долго продолжать. Таких фраз по несколько штук на страницу! Если вы всё ещё мне не верите – найдите в интернете первые 10 страниц и прочтите. Только после этого вы сможете понять подходит ли вам этот слог.
Хочу также отметить, что это не следствие выдумки переводчика. Это слог самого Маркуса.
Ощущение, будто автор хочет выделить всё, что, конечно, невозможно. Итог: кринжовый слог, недостойный не то что звания бестселлера, а просто недостойный публикации. Мне так и хотелось закричать:"Да успокойся же ты наконец!" Что я собственно и приписала на одной из страниц.

2) Руди.

3)Объективизация или фиксация Маркуса на груди.
В третьей части Маркус даёт такое описание:

Меня это насторожило. Почему не сказать по-другому? Не помню, чтобы я в детстве обращала внимание на чью-то грудь. Можно было сказать "башенку книг в половину роста Лизель" или "башенку книг, обещающую не менее трёх месяцев чтения". Или просто "высотой от пупка до середины грудной клетки". Подумав так, я отмела свои подозрения. Может, Маркус и имел в виду грудную клетку, просто неудачно сформулировал. Как же я ошибалась!
Начало главы «Снеговик»:

Зачем это упоминать!? Если это следствие голодания, то так бы и написал, что пубертат не наступил вследствие недостаточного веса. Зачем взрослый мужчина так описывает тело 13-летней девочки? Из оригинала можно понять, что Маркус хотел это написать в рифму. Я считаю, это того не стоило.

В главе «Мысль о голом Руди», мы к ней ещё вернёмся, есть акцент на груди медсестры. Сначала она названа "колоссальной", потом "опустошительной". Стоит задуматься, а кто так на это смотрит? Лизель там не была. Руди? Рассказчик, то есть, Смерть? Ну и так как этот взгляд не осуждается, логично сделать вывод, что это сам Маркус. Написал бы "женщина пышных форм", да и всё. Какая к чёрту опустошительная грудь? Devastating ещё можно перевести как "катастрофическая", но это не делает ситуацию лучше.

Дальше в восьмой части есть сцена объятий между упомянутой в плюсах отцовской фигурой и Лизель.

Зачем?Зачем эта сцена? Да, в процессе взросления, при ПМС и во время менструации у девочки может болеть грудь. Но зачем об этом писать? По сюжету эту информацию Смерть узнаёт из дневников Лизель, его там не было. Какая девочка стала бы делиться этим?
Если вы не видите ничего плохого в этом, то представьте себе следующее. 30-летняя женщина пишет художественную книгу о мальчике и описывает, как во время полового созревания у него начинаются поллюции и ему неловко перед мамой. Странно, не правда ли? Почему мужское детство охраняется, а женское – нет? Девочки заслуживают приватности. Я считаю ненормальным, что в книге не о половом воспитании без толковой сюжетной линии на эту тему мужчина пишет про грудь маленькой девочки.

Вернёмся к главе «Мысль о голом Руди». Как вы догадались, в конце этой главы Лизель представляет Руди голым. На тот момент ей 12. Лично я в 12 не представляла себе голых мальчиков, будь то знакомые или незнакомцы.
Но я не все, представим, что с кем-то это случалось. Допустим, что она всё-таки поделилась этим в дневнике. Нормально ли, что Смерть делится этой личной информацией с читателями? Нормально ли, что взрослый мужчина пишет главу, представляя как маленькая девочка думает об обнажённом мальчике?

Закончу этот пункт ещё одним ненужным упоминанием груди. Цитата из девятой части:

4)Странности. Представляю вашему вниманию список странностей, которые настораживают в контексте пунктов 2 и 3:
• В четвёртой части есть фраза:"Только своя моча хорошо пахнет". Предполагаю, что автор хотел вывести это в мысль, что свои недостатки и запахи мы терпим, а к чужим брезгливы. Но получилась просто мерзкая фраза и всё.
• Макс целует свою маму в губы. Знаю, что в некоторых семьях так принято, но я не считаю это нормальным.

Перевод (Николай Мезин)
Перевод хорошо передал слог автора. Уж не знаю минус это или плюс.
Но есть опечатки, ошибки и ненужное состаривание слов.
Например, the struggler переведено как борец. Хотя по значению вообще не похоже. Возможно, переводчик решил добавить чуть-чуть оптимизма.
"Пенальти" заменено словом "одиннадцатиметровый". Меня, как не фанатку спорта, это запутало.

Side of town переведено как конец города, хотя герои не живут на окраине. Уместнее было бы написать "часть города".
Selfish заменено на "себялюбец". Зачем? Если можно было использовать "эгоист" или "эгоистичный". Вместо "играли в карты" использовано слово "шпилились"....
Один раз "женщина" заменено на "баба". Это отчасти имеет смысл, так как Ганс ругался, но не стоит добавлять мизогинию, в этой книге её и так хватило.

"It's pointless" Николай перевёл как "беспользуха". Зачем слова выдумывать? Оставил бы "Это бесполезно" да и всё.
Добавлена идиома "хоть кол на голове теши". В оригинале этого не было. Если дословно переводить, то будет так:"Я тебе тысячу раз говорила, но слушаешь ли ты? Конечно же нет!" Такой перевод был бы корявым. Но в то же время использованная идиома дополнительно состаривает текст. Возможно, Николай не нашёл достойной альтернативы.

"Well, that’s something, isn’t it?" заменено на "И то хлеб, верно?". Впервые встретила такое выражение. В контексте голода персонажей это может иметь смысл. Но можно было и оставить:"Ну, это уже что-то, не так ли?"
Dank переведено как "волгло". А разве не "сыро"? Может я не понимаю чего-то и dank это старинное слово, которое требовало соответствующего аналога?
Лизель хотела, чтобы Ильза Герман slap her. Slap значит дать пощёчину, ударить. Николай решил использовать слово "отшлёпать"...Даже если закрыть глаза на двусмысленность, всё равно речь идёт о законченном действии, а не продолжительном. Здесь явно косяк.

Издание Like Book.
Обложка красивая, прочная, не маркая. Например, если случайно провести по ней карандашом, то следа не останется.
Но чернила пачкаются. Они могут остаться на руках и на закладке. Чернила отпечатываются на соседней странице.
Я погуглила и узнала, что такое бывает не только в случае, если производство некачественное, но и просто с новыми изданиями.

Подводя итог скажу, что минусы у этой книги слушком сильные, чтобы закрывать на это глаза. Я не рекомендую никому это читать.

Она о временах нацисткой Германии 30-40-х годов. О девочке Лизель, её приёмных родителях, её друге Руди, и самое главное о её пристрастии - воровстве книг. Лизель читает эти книги. Первую она украла случайно. Она потом научится с папой читать по этой книге. А остальные будут не просто кражей, а определённым событием в жизни.

Мне понравилось как пишет Зусак. Необычный слог и стиль о таких важных вещах как нацизм и фашизм, жизнь и смерть.

Семья Лизель прячет в подвале еврея. Можете представить что это значит в 1941 году в Германии? Это значит выписать себе смертный приговор.


«В фашистской Германии не  было карточек на наказания, но получить свое обязан был каждый. Для кого-то – гибель на войне в чужой стране. Для  других – нищета и бремя вины, когда война окончилась и по всей Европе сделали шесть миллионов открытий. Многие видели, как наказание их настигает, но лишь малая часть с радостью его принимала. Одним из таких был Ганс Хуберман».

Он прятал у себя в подвале еврея, года 2. И по глупости, а если быть вернее, то из душевного сострадания, Максу пришлось уйти. Ганс дал хлеба проходящей по городу колонне евреев и за это его побили. Опасаясь, что теперь к ним в дом нагрянет гестапо, полиция или солдаты, Макс ушел. Ганс очень хотел себе наказания, чтобы уход Макса не был напрасным.



Последние страницы - боль, тоска, печаль и отчаяние девочки-подростка на улице, разбитой бомбами. Автор описал все так, что за словами я вижу картинку и чувствую боль девочки.

Книга и правда очень поэтичная, бередящая душу, встряхивающая разум и мысли. Кстати, до меня только в середине книги дошло, что повествование ведётся от лица Смерти (в книге Смерть мужского рода).

Когда я читала, мне пришла мысль о том, что я никогда не думала, что в годы второй мировой войны были немцы, не сочувствующие фюреру и не желавшие участвовать в войне. Что среди немцев были люди, которые и сами боялись фашизма и были вынуждены подчиниться ему.

Это очень классная книга. Я не встречала еще такой необычный слог и стиль, когда слова складывают перед тобой картинку, раздвигают привычные рамки описания и повествования. Когда хочется выделить и сохранить много интересных цитат.

Если у вас найдется свободное время и желание - прочтите «Книжного вора».