Поругание прекрасной страны

Вид у Зефании был усталый и больной, одежда промокла насквозь, и, расталкивая тех, кто стоял на дороге, он ругался на чем свет стоит. Когда потом он встретился с Фростом, я был рядом.

Когда я стал вытирать ему лицо, он открыл глаза, и при свете факелов я разглядел, что он слеп, — и догадался, что это плавильщик, что он умирает и что он так же трезв, как и я.

Я смотрю на миссис Филлипс, на пустынные поля вокруг нас, на блестящие крыши захлебывающегося под дождем Речного ряда, а потом перевожу взгляд на реку.

Я обвел взглядом кузницу, кучи мусора за дверью, — я медленно обвел взглядом грязные развалины, где родился мой сын, и запомнил их навсегда.

— Мне пора идти, — шепнула она.

— Я зажгу лампу, — сказал он.

— Ах, не надо! — ответила она, и я слушал, как она одевается во мраке совсем рядом со мной. Скрипнул замок.

— Приходи скорее, — сказала она.

Дверь за ней закрылась.

Шли минуты, с кровати доносился шорох покрывала, поцелуи, тихие стоны.

— Кузнецы из Ньюпорта, — добавил Абрахэм Томас. — Оружейники из Лондона, пороховщики из самого Ланкашира — и все до одного чартисты, готовые умереть ради победы шести пунктов.

— Да вот воюю с проклятым петухом.

— Кончай возню. Шум тут подняли до небес. — Он оттолкнул меня и так двинул драчуна кулаком, что тот только через неделю очухался. — Забирай кирку и пошли. Мы с тобой собрались на тайные похороны, а не на птичью ярмарку в Ньюпорт.

— Что ты здесь копаешься — снестись задумал? — хмуро спросил отец, заглядывая в курятник со свечой в руке.

— До чего ж была вкусная — вовек не забуду, — смеясь, сказала она. — Значит, договорились: идем туда в следующее воскресенье, и ты меня научишь ловить рыбу руками, да?

— В следующее воскресенье уйдем из этой грязной дыры, и я засну у реки, а ты будешь купаться, а потом я поймаю для тебя большую форель и зажарю ее на вертеле, черт побери!

— Йестин!

Я посмотрел на него. Его глаза были широко раскрыты, лицо побелело, на лбу выступил пот. Задыхаясь, я стряхнул его руку с плеча, повернулся и бросился бежать вниз, испуганно оглядываясь на его коренастую фигуру. Картина будущего, вызванная его колдовской силой, стояла у меня перед глазами, и я знал, что все, о чем он говорил, свершится при жизни моего поколения и что мне придется пройти через все это, когда он сам будет спокойно спать в могиле.

Страшная вещь сплетня. Те, что живут в грязи, всегда первые готовы замарать других.

— Ах, черт! — сказал мой сосед. — Какой они нам парад устроили! Едем, словно аристократы. Выше голову, уэльсцы, споем последний куплет «Песни о Хартии», чтобы показать путь другим.

И мы запели:

Мы иго тиранов терпели века,

Отчаянье больше не сломит наш дух.

Подъятая в битве не дрогнет рука.

Мы в бой за свободу сегодня идем,

И мы победим иль со славой падем!

— Слава Богу, я не заплатил долг в лавку. Если лорд Рассел сошлет меня в колонии, Крошей останется с носом!

— Сколько я тебе плачу?

— Шесть шиллингов в неделю.

— Не забывай об этом. Ты будешь говорить, только когда я тебя спрошу, или попадешь в черные списки. — Он повернулся к моей матери. — Вы были здесь, когда сожгли мебель?

— Была, сэр, — ответила она еле слышно.

Но тут Дафид повернулся и ринулся на отца, нацелив ему в челюсть неплохой для пьяного хук.

— И небось деньги вас интересуют, — рычал он, — откуда я беру деньги на пиво? Так вот, Хайвел Мортимер, это тоже мое дело, так и запомни.

— Но как ты обращаешься с моей дочерью — это мое дело, — сказал отец. — Можешь выпить все пиво в «Лесе», вступить во все союзы, какие есть, продать всю свою мебель, можешь отправить Морфид домой, если она тебе не нужна, но если ты еще раз поднимешь на нее руку, я с тобой рассчитаюсь.

— Хайвел, — потерянным голосом прошептала мать.

— Неужели Дафид стоит за союз? — тихо спросил я. — Помнится, его мать и слышать о нем не хотела.