Йозеф Рот о духе времени
В России вышел сборник журналистских работ немецко-австрийского писателя первой половины XX века. Это не только увлекательное и нетяжелое чтение о делах давно минувших дней, но и источник размышлений о дне сегодняшнем

Немецкий (по корням – австрийский) писатель Йозеф Рот, творческий пик которого пришелся на 1920-е годы, российскому читателю известен слабо: коли иной любитель литературы и знает Рота, то, скорее всего, ставит его во второй ряд межвоенных авторов – где-нибудь рядом с Лионом Фейхтвангером или Альфредом Дёблином. Если мерилом работы считать популярность, то мнение такое будет справедливым: в литературе «эпохи джаза» Йозеф Рот точно не законодатель мод.

Зато где он действительно был на высоте, так это в журналистике Веймарской Германии. До самого прихода к власти нацистов он публиковал многочисленные размышления о городской жизни своей страны в самых разных газетах – «Берлинер Бёрзен-Курир», «Франкфуртер Цайтунг», «Мюнхнер Нойесте Нахрихтен» и других. Замечательную коллекцию этих материалов перевели на русский и выпустили в издательстве «Ад Маргинем Пресс». Несмотря на невзрачную обложку и дешевую бумагу, 240-страничная книжка «Берлин и окрестности» получилась настоящей находкой для думающего и внимательного читателя, даже если тот безразличен к истории и бессилен выговорить перечисленные парой предложений выше названия.

Журналистские тексты – продукт скоропортящийся: основная их масса попросту исчезает в безвестности, навеки никому не нужная. Некоторая часть газетно-журнальных статей, напротив, приобретает ценность спустя годы – ценность историческую, удовлетворяя любопытство либо праздное («Ух ты, как жили-то раньше!»), либо исследовательское (газеты – важный источник для исторических изысканий). И лишь ничтожный процент опубликованного остается своевременным и интересным даже по прошествии многих лет и десятилетий. Подметить в окружающем тебя здесь и сейчас мире нечто такое, что будет значимо и через восемьдесят-девяносто лет, – вот она, подлинная журналистская удача. Именно такими удачами и полна черно-желто-красная книга Йозефа Рота; по крайней мере, с точки зрения современного российского читателя – в Германии, возможно, на подобное издание смотрели бы иначе.

Эссе Йозефа Рота, выходившие в 1920–1930-е гг., разбиты здесь на восемь тематических блоков, среди которых наиболее примечательными выглядят три: «Берлин – приметы времени и места», «На дне жизни» и «Берлин развлекается».

Первый из перечисленных разделов, с одной стороны, обладает познавательным эффектом, с другой, являет собой образец «философии повседневности». Так, описывая открытие в Берлине огромного торгового центра, Рот проводит параллели с легендой о Вавилонской башне и осуждает характерную для своего времени горделивую суету: «Людям, мечтавшим о совсем большом магазине, хотелось всего лишь возвыситься над магазинами поменьше, наподобие бегунов наших дней, которые бегут не куда-то, а лишь затем, чтобы пораньше соперников достичь финишной ленточки, неважно, где ее протянули». Рассказывая о достижениях немецкого прогресса – небоскребах, железной дороге, стиральных машинах, – журналист Йозеф Рот как будто соскабливает яркий лак с невзрачной деревянной игрушки, обнаруживая за внешней яркостью современности безликость, а то и пустоту. И пусть ему присущи легкий пассеизм и неприязнь к поклонению моде, Рот все-таки не консерватор и не антипрогрессист. Его роль в журналистике Германии двадцатых – убедить хоть кого-то из своих читателей замедлить темп жизни, перестать восторгаться любой новизной, научиться критически оценивать происходящее вокруг. Но и к неоманам он терпим.

В разделе «На дне жизни» – несколько очерков в духе Владимира Гиляровского (автора изумительной книги «Москва и москвичи», из которой узнаешь о втором городе Российской Империи больше, чем из дюжины научных работ). Их персонажи – бедняки, беженцы и даже безымянные мертвецы, чьи фотографии развешаны в полицейском участке. И вновь Рот не ограничивается простым изложением фактов, а окрашивает их романтическим флером, отчего Берлин 1927-го предстает перед твоими глазами не хуже, чем при просмотре «Симфонии большого города» – документального фильма Вальтера Руттмана о том же городе, о том же годе. Кстати, помогает восприятию и отличная подборка архивных фотографий, которыми, как правило, к месту сопровождены тексты.

Финальный блок очерков, «Берлин развлекается», – самая современная по духу часть книги. Восемьдесят, а то и девяносто лет минуло со времен написания этих статей, но поменяй в них кое-какие имена да топонимы на нынешние московские или петербургские – и отправляй в журнал Esquire: обмана никто не заметит. «…Сам механизм, посредством которого в наши дни производится и потребляется радость, упрощен и очевиден настолько, насколько человеческой натуре стала свойственна привычка волей-неволей искать пищу для удовольствий не в себе, а вовне, жадно ее притягивая и заглатывая», – такие слова мог бы написать, наверное, и Лев Толстой в конце XIX века, и условный Юрий Сапрыкин в начале столетия нынешнего (и да простит меня граф Толстой за эту параллель). Написал же их Йозеф Рот в 1930-м, вынеся из очередного похода по ночным заведениям Берлина самое ценное, что только возможно, – точную, прозорливую мысль. А мысль – и есть тот лучший источник удовольствия, какой можно найти в самом себе.

Газетная журналистика - это ремесло красноречиво рассуждать на любую тему, без ее глубинного понимания, и ремесло это порой тем лучше спорится, чем меньше этого понимания и попыток понять присутствует у репортера. Так сказать, метод остранения создает больший эффект.
Мало что можно узнать о Берлине той эпохе из этой книги: несколько эффектных бытоописаний разных социальных слоев, набор журналистских штампов, без которых не может обходиться никакая литературная поденщина. Принцип в том, что все написанное приложимо к любому крупному городу тех времен. Автор не затрудняет себя попыткой осмысливать реальность, да и в Берлине он проездом. А его аудитория, судя по названиям газет в которых опубликованы его пестрые заметки, это жители провинциальной Праги, консервативного Мюнхена и ряда небольших немецких городков.
Немного жаль потраченного времени. Думаю, что о Вене Рот мог бы написать более познавательно.

О моем отношении к "Берлину и окрестностям" Йозефа Рота красноречиво скажет тот факт, что поначалу я предвкушала на следующей странице фотографии, но постепенно начала больше радоваться тексту. А фотографии, между прочим, превосходные.

Хайнц Линек. Вид на ночную Фридрихштрассе от входа в метро. 1926

"Берлин" – сборник статей, посвященных разным аспектам жизни города 20-30-х годов: архитектуре, развлечениям, заведениям, локациям, прессе, транспорту, культурной жизни, и, конечно, самим его жителям.

Это еще и время, когда развиваются события книги (а для меня - сериала) "Берлин. Александерплац". И если в сериале уже присутствует предвкушение безумия, разрушения, беды, то здесь ничто не предвещает разделения истории Германии и мира на "до" и "после" (хоть автор и поднимает важные для города и страны проблемы, и набирающую обороты популярность национализма в том числе («Субъект из парикмахерской», 1921). Еще можно неспешно гулять, рассматривать витрины, сидеть в кафе, наблюдать за прохожими, брюзжать по поводу нравов, подвергать сомнениям нововведения – в общем, жить этой жизнью большого города, с ее заботами и радостями, неизменным ворчанием и безусловной любовью.
Мытарства Франца Биберкопфа нашли бы отражение разве что в некоторых эссе: например, "Ночи берлинского полусвета", 1921, или «Каково искать работу», 1921:

«Кто хоть раз в жизни вместо милостыни давал инвалиду-попрошайке совет «Иди работай!» или все еще злится на непомерно высокие пособия безработным, пусть выкроит дня три свободного времени и попытается найти работу сам».

А некоторые новогодние ощущения берлинцев в 1925 году, думаю, охотно разделили бы посетители портала tut.by и в 2019 ("Берлинское новогодье и последующие дни", 1925):

«Стабильность отечественной валюты радовала истосковавшиеся по ней души. Все-таки при мысли о том, что марка перестала падать, голодать как-то легче. Личный упадок не так горек при виде отчизны, поднимающейся с колен».

Мне очень близок формат городских зарисовок о повседневной жизни, люблю эти путешествия-погружения в другую эпоху, культуру, среду. Единственное, с чем пока могу сравнить эту книгу, это «Французы, нарисованные ими самими. Парижанки» сборник , где также в легкой и ироничной манере (которая ничуть не умаляет глубины) представлены городские типажи. Вот и здесь городской уклад ярче всего раскрывается через истории таких колоритных и одновременно типичных берлинцев ("Все взаимосвязано", "Ричард без царства", "Ночной редактор Густав К.", "Мадемуазель Лариса, обозреватель моды" и др.).

Заметки написаны великолепным ироничным языком, с неизменной улыбкой, иногда язвительной, иногда грустной, иногда философской. Так пристально всматриваются и невинно подкалывают только того, кого любят.

«Господь сотворил песок исключительно для малышей, дабы они в мудром бескорыстии игры воспроизводили суть и смысл всякой людской деятельности. Они засыпают песком свои ведерки в одном месте и тащат в другое, чтобы там высыпать. На смену им приходят другие малыши, чтобы из образовавшейся горки загрузить в ведерко песок и отнести на прежнее место. Такова жизнь».

Фриц Эшен. Аллея Победы в Тиргартене, также известная среди берлинцев как "Аллея кукол". Около 1936.

Мое мнение об издании: довольно качественное издание, "Ад Маргинем Пресс", как всегда, радует отличным дизайном; есть вступительная статья, содержание, сноски; великолепные фотографии; страницы желтые, но приятные. Недостатки: непрочная "бумажная" обложка, встречаются опечатки.

Кому я порекомендую эту книгу: всем, кто любит Берлин, интересуется историей европейских городов, межвоенным временем; поклонникам "Берлин. Александерплац"; а также тем, кто просто любит хорошие тексты.

У меня стало очень субъективное восприятие книг (ну и фильмов, и вообще). Чтобы книга зашла, нужно, чтобы:
- действие происходило в начале прошлого века
- события происходили в Германии (в идеале в Берлине), Польше, Прибалтике, в крайней случае станах Скандинавии.
- язык писателя. Не знаю, как сформулировать, чем язык Фейхтвангера отличается от Филиппа Рота, но он определённо отличается, и Фейхтвангер, как и Йозеф Рот, мне отлично заходит, в отличие от Филлипа Рота и Джона Уильямса (к примеру). Может быть, какая-то немецкая дотошность, правильность, но этого, безусловно, недостаточно, еще и талант писательский не помешает.
Ну и все. И сюжета даже особого не нужно, если соблюдены эти три условия, то книга будет мне интересна, я ее дочитаю до конца и буду счастлива.
Вот про эту книгу: это сборник рассказов. Очень напомнило по стилю Аверченко, скорее его ранние рассказы, в поздних много желчи, весьма объяснимой, а здесь, у Рота, такой желчи нет, но присутствует элемент ностальгии, "раньше было лучше", видно, что автор тоскует по старой доброй довоенной Германии, и я тоскую с ним. Много юмора, немного специфичного; я хотела вставить цитату из главы "Стиральная машина", но пришлось бы переписывать всю главу, невозможно вырезать одно-два предложения, так как автор уже отредактировал свою статью и оставил все самое лучшее, а я могу только обкромсать, и это все испортит.
И еще очень много Берлина, с указанием адресов, названий кафешек, разных заведений, театров... И еще фотографии тех лет. Все это соль на рану сейчас, но надеюсь, когда-нибудь путешествия снова станут доступны, и Берлин, для тех, кто его любит, тоже.

«…завсегдатай шумных театральных премьер и спортивных зрелищ…»

Цитата, описывающая Йозефа Рота.

Мне трудно представить, что человек в поствоенное время, где нужно всем сводить концы с концами, ходил на все премьеры исключительно из любви к искусству. Вероятно, здесь была более осмысленная причина, например, своеобразный долг перед самим собой. Но зачем?

Полагаю, цитата, упомянутая в самом начале, любого натолкнет на мысль, что человеку, желающему держать руку на пульсе событий (в данном случае писателю) полагается ходить на премьеры. Они, премьеры, представляют собой реакцию искусства на день сегодняшний. Эдакая альтернатива газет, чтобы лучше выхватить «злобу дня» из череды будней.

Наверное, самый лучший способ понять современный театр и увидеть к чему всё идёт — это как раз-таки посещение премьер. Но мне бы не хотелось этого делать. Если премьеры несут в себе «сегодняшний день», то получается этот «день» именно сегодняшнего общества. А что, если мне интересно как раз-таки почувствовать более глубинное движение, и не отвлекаться на проблемы сегодняшние?

Но всё не так-то просто как кажется. В юности мне нравились панамы. Это не было копированием чьего-то знаменитого образа, а мне они просто нравились. Я долгое время искал себя экземпляр хорошего качества, чтобы купить и ходить в ней почти каждый день. Тогда панама была исключительно утилитарна. Рыбаки могли себе её позволить, может, кто ещё, но для обыденности ношение панамы в качестве головного убора скорее граничило с безвкусицей. Не найдя образец нужного качества, я так и не купил её себе, и в итоге перестал даже искать, а потом это и вовсе забылось. На моё удивление, несколько лет назад, года три-четыре, модная молодёжь стала попадаться мне на глаза именно в панамах. Обычный люд всё еще воспринимал это чем-то маргинальным, но таковых людей в панамах становилось всё больше. И вот, когда интерес молодёжи к этому головному убору несколько схлынул и их стало заметно меньше, примерно в это время, совсем недавно, в одном известном доме мод в витрине выставили манекены с панамками.

К чему я всё это говорю? К тому, что после того, как я это увидел, я задумался о вторичности моды. Казалось бы, мода также должна вычленять и улавливать вкус сегодняшний, но получается, что, так или иначе, это происходит с существенным опозданием. Выходит, и премьеры транслируют нам день «вчерашний», если даже не недельной давности. В чем же тогда новизна премьер? И почему в таком случае это интересно Йозефу Роту?

После подобных размышлений человек, изрядно посещающий премьеры, предстаёт бегущим за чем-то, что не сможет догнать. Как та собака, бегущая за своим хвостом.

Пример озвученный выше показывает, что изначально существовали подобные мне единицы, которым это нравилось. Потом это явление проявилось и несколько расширилось. Оно выросло настолько, всё еще оставаясь едва различимым, что его заметила структура, которая занимается ретрансляцией этого более обширному обществу. Но… Почему подобные структуры существуют и чем они, собственно, занимаются?

Если она не вносит ничего своего, то закономерно возникает вопрос: может ли подобная структура навязать мнение, которое не имеет под собой никакую основу? Или же ретрансляция «сработает» только в том случае, если в обществе уже дремлет осознание этого, далёкое и в самом зачатке, а деятель искусства лишь подстёгивает, даёт стартовую команду??

Но что, если отказ от премьер, от попытки узнать сегодняшний день, а вернее догнать недостижимое, это тот же самый изначальный единичный случай? Что если спустя несколько лет именно это выхватят театры, пропустят через художественное видение и выразят в очередной премьере? Всё это представляется теперь таким бессмысленным и странным, будто новая форма вывернутого и измученного конформизма, а вернее его противоположность. Адепты искусства подпадают под реакцию единиц, формируются за их счет, не имея собственного мнения. Перенимает всё это и общество, и, распаляясь, начинает держаться этого мнения, навязывать его другим, это уже конформность. И лишь как следствие и реакция, когда общество решает не замечать новых единиц, возникает нонконформизм. А ретранслирующая структура так и продолжала всё время вещать, не изменяя своему эгоистичному желанию. Но это не ответ на вопрос - что если любое единичное мнение будет выхвачено театрами и выразится в премьере. Получается, что эти структуры, эти театры - они морально глупы. Вернее слепы.

Кто же в таком случае отсеивает безобразное? Массы? Время? Йозеф Рот? Этим он занимается?

Если же спектакль отвергается массами, то труппа вступает в борьбу с конформизмом, представляя себя поборниками свободы. Где та грань, чтобы каждый из нас увидел, что труппа вовсе не считает так, будто каждая выхваченная ими материя – будущее? Что она защищается не просто из-за того, что ей жаль изрядного количества времени, потраченного на отвергнутое? Что они не считают, будто глупые массы ничего не понимают и не смыслят?

На деле даже термины «конформизм» и «нонконформизм» в различных ситуациях могут нести в себе как зло, так и добро. Они морально нейтральны, но зачастую представляются как раз-таки как нечто отрицательное и положительное, диктаторское и нечто оппозиционное, сражающиеся за свободу. А может всё так и есть, и что-то другое часто маскируется под эти явления...

Вокруг нас одни оттенки.

ПС: очень зашла как книга сделана. Необычно, стильно!

Да, это не анализ книги от и до, а скорее эссе с мыслями, которые эта книга порождает. А ведь всегда важно, чтобы книга давала пищу для ума, да?

Господь сотворил песок исключительно для малышей, дабы они в мудром бескорыстии игры воспроизводили суть и смысл всякой людской деятельности. Они засыпают песком свои ведерки в одном месте и тащат в другое, чтобы там высыпать. На смену им приходят другие малыши, чтобы из образовавшейся горки загрузить в ведерко песок и отнести на прежнее место.

Такова жизнь.

("Парк Шиллера", 1923 г.)

Это серия очерков и статей о Берлине 20х-30х годов ХХ века, написанных журналистом и писателем еврейского происхождения, родившимся в 1894 году в маленьком галицийском городке Броды, расположенном на окраине Австро-Венгерской империи, учившимся в Вене, работавшим в Берлине и Франкфурте, и умершим в Париже.

Йозеф Рот написал около двадцати романов, некоторые из которых были переведены на русский.

Так вот, когда я начала читать эту книгу, настрой был получить чисто познавательные сведения о Берлине. Но после нескольких первых статей стало ясно, что это не какая-нибудь там сухая безэмоциональная публицистика, а вполне себе читабельная документальная литература, написанная очевидцем и современником той эпохи, да, к тому же, окрашенная изрядной долей юмора! Даже не сатиры, что было бы вполне объяснимо, учитывая, что статьи могли писаться на заказ, а тонкой и благородной иронии. Я даже местами похихикивала.

Здесь собраны очерки на совершенно разные темы, которые объединяет один город - Берлин. И читая, понимаешь, что написавший их человек очень любил его.

Периодически, конечно, проводились параллели с "Москвой и москвичами" Гиляровского, ведь, если рассматривать "Берлин и окрестности" как целостную книгу, а не как сборник статей, то обе книги имеют похожую структуру: охватывают и культуру, и транспорт, и архитектуру, и развлечения, и социальные проблемы одного конкретно взятого города, разве что у Гиляровского временной отрезок побольше.

И, безусловно, фотографии. На них Берлин в своей довоенной красоте, люди, которые ещё не испытали на себе давление гитлеровской идеологии и даже не догадываются, как будет выглядеть их город через двадцать лет.

("Царские эмигранты", 1926 г.)

"Берлин — это город бывших домов," - говорится в одном фильме. И действительно: в Берлине нынешнем черты Берлина прежнего угадываются едва-едва, да и те, что угадываются, в большинстве своём кажутся тенями, призраками.
Рот же эти бывшие дома возводит заново: кирпич за кирпичом, в сознании читателя, знакомого с Берлином, выстраивается абсолютно новый город, и кажется удивительным, насколько, отличаясь в деталях и во внешних проявлениях (пониманию этого способствуют замечательные фотографии, иллюстрирующие книгу), он остался неизменен в целом, несмотря на многократные перестройки (или одну большую, так толком и не прекращавшуюся со времён Рота?) Благодаря наблюдательности и несомненной любви к городу - а автор, несмотря на всю язвительность, саркастичность и критику, кажется, город очень любил, - удаётся прочувствовать все эти "приметы времени и места", перенестись в прошлое, понять, что всё же места - намного больше, чем времени. Чего стоит одно только сравнение с Вавилоном, которое вернётся применительно к Берлину через восемьдесят лет, едва ли будучи напрямую связано с этим текстом.
Впрочем, может быть, дело ещё и в том, что рисуя город, невозможно не изобразить его обитателей, со всеми их достоинствами и недостатками, которые уж точно не являются вопросом времени, оставаясь, однако же, вопросом менталитета; обитатели очерков Рота - одновременно совершенно ненавязчивы и незабываемо-колоритны.

Рот написал это про знаменитую улицу Курфюрстендамм, но, пожалуй, и весь Берлин в целом - в его прошлом, настоящем и, вероятно, будущем - нельзя описать точнее.

По мере того, как Йозеф Рот переходил от описаний городских причуд Берлина (почти с любовью, и это передается читателю), его простых жителей простых профессий, мой интерес к статьям медленно угасал, ибо столь ожидаемая мной «увеселительная жизнь» города к концу книги клеймится Ротом с таким презрением и чуть ли не ханжеством, что все мои романтические киношные представления так и не нашли выхода в его строках. Сейчас-то мы и без того знаем, чем живет и всегда жила индустрия развлечений, и то, как автор выводит всех к ней причастных на чистую воду, не вызывало во мне никакого интереса. В защиту Рота скажу, что он был серьезным журналистом, не вовлеченным в поверхностные светские хроники, к которым я, видимо, подсознательно так тяготею.