Тайная жизнь

Я пытаюсь написать книгу, в которой я излагал бы мысли, возникающие, когда я читаю. Меня совершенно восхитило то, что попытались совершить Монтень, Руссо, Стендаль, Батай[104]. Они смешивали размышления, жизнь, вымысел, знание, как если бы речь шла о едином организме. Пять пальцев одной руки ухватывают нечто.

И когда мне показалось, что я завязал - они снова меня туда затащили

! Философия! Почему я опять проваливаюсь в эту бездонную кроличью нору. Вроде бы я уже давно отдал ей все свои долги, даже  документ имеется. Но даже сейчас между Эйнштейном, Пикассо и Гегелем, ни на секунду не задумавшись выбираю  der absolute Geist. Сниться мне полемика Маркса и Штирнера, Батай и тусовки с ныне опальным современным "осмыслятором" реальности Моргенштерном. Почему стоит только мне подумать, надо бы посмотреть  что там нового перевели у Киньяра, и уже с первыми минутами нового дня мне выпадает задание прочесть его книгу. А поскольку "Ненависть к музыке" все еще не доступна, не остается ничего другого как  продолжить любить музыку  и начать вести тайную жизнь философа. Жизнь эта оказалась чрезвычайно не простой, ведь если  в классическом царстве  Аида я чувствовал себя как дома, ведь знаете  я и сам своего рода специалист по смерти, бытию, свободе и котикам, то вот франкофонная иррациональная жизнь структуралиста далась мне очень нелегко. Однозначно в жизни этой любовь в неисчислимое количество раз преобладает над мудростью и проводить ее гораздо лучше на фоне лазурного берега или океана, ну а  пока за окном минус двадцать и метет метель приходиться обходиться малым читая о тайной жизни Паскаля Киньяра. Так что же  это такое тайная жизнь Паскаля Киньяра ?    Роман о любви ?  Сборник афоризмов в духе Чорана? Запечатленный на бумаге поток сознания? Рефлексия? Медитация? Или? Или..... Сначала это хроника воспоминаний о былой любви, которым так мучительно приятно придаваться ранней осенью среди костров рябин. Любовь и музыка. Прошлое и настоящее. Реальность и вымысел. Все переплетено. Наверное так и работает память. Ранняя осень, призрачная грань между холодом и теплом. Бесконечный круговорот встреч и расставаний. Поэтики одиночества.  Эстетика пустых пространств. Конец сезона   прошлым летом в Мариенбаде. Это безумно напоминает Кундеру, ведь всем нам иногда бывает невыносимо легко и каждый хоть раз танцевал вальс на прощание. История одного адюльтера. Обыкновенная история. Преподавательница музыки и влюбленный ученик. Венера в мехах и без. Любовное настроение коротких встреч. Легкое дыхание музыки. Казалось бы  навсегда забытая мелодия. Молчание. Тишина.  Идеальная музыка. Любовь. Классический поздний Киньяр  сплетающий мысли совершенно парадоксальным и  непредсказуемым образом. Никогда не знаешь чего в этом больше поэзии, гениальности прозрения, философии или безумия. Это как смотреть в разбитое зеркало и видеть в каждом осколке целые миры, без всякой надежды на цельное изображение. Слова, слова, слова. Кто же не любит слова? Умные слова. Красивые слова. Слова превращенные  в предложения будто то бы совершенно хаотичном порядке.  Абстракция, случай, парадокс, шизофазия, графомания. Сонатина хаоса. Попробуй уловить давно забытую мелодию.  Молчание. Тишина.  Идеальная музыка. Любовь. Афоризмы для никого.  Мост между тайной  жизнью и ладьей Харона. Психотерапия путем выговаривания. Только зачем на этом сеансе нужен я. Препарирование философии любви. Деконструкция  концепта телесности. Типичная поструктуралистская неведома зверушка тщетно стремящаяся объять необъятное дав новый взгляд на повседневность. Постмодернистский фарш из религиозных текстов, жизни двенадцати цезарей, медиевистики и  семиотики.  Еще  одна история о сексе и страхе, античности и христианстве, стыде и морали, телесности и любви. Мне просто не дано это понять. Я не понимаю этого на каком то онтологическом уровне. Я просто не могу подобрать ни одного ключа к логике этого текста. Это даже не столько сложно, сколько мистично, таинственно,   тайно Наверное тайная жизнь, на то и тайна, что до конца она понятна только проживавшему эту жизнь . Я же  чувствую себя здесь  только чужаком плывущем против течения этого бурного потока сознания в оглушающей тишине. Идеальная музыка. Любовь и смерть. Заговор против страха смерти. Поиски логики танатоса через эрос. Невнятные звуки, шепоты, крики, слова, буквы, предложения, абзацы, тексты, речи, философия, лирика, проза, взгляд обращённый туда за грань вечной тьмы, в надежде на ответ, но вместо ответа молчание, тишина, идеальная музыка. Все любовь.

Пафос – это преимущественно удел возраста, в котором гормоны, словно упившиеся пейзане на свадьбе, пляшут в крови свой переполненный сумасбродством танец. Когда Паскаль Киньяр писал эту книгу, то он определенно уже вступил в пору зрелости, но по части патетики может дать фору даже одержимому романтизмом юнцу.

Его метания впечатляют и завораживают. Киньяр упоенно цепляет слово за слово, восторженно складывает предложения в абзацы, добавляет до кучи ассоциаций, пока не наберет с полпуда околичностей. Потом с азартом бежит на периферию контекста, хватает что придется и тоже швыряет в растущую груду мыслей. Держу пари, это – недооцененное искусство… Искусство презреть релевантность и копать от забора и до обеда. Пардон муа, но роман местами сильно напоминает частушки, оглашающие окрестности сел и сражающие наповал своей бессвязностью.

На лугу пасутся кони, А я еду в Лангедок. У меня в телеге брюква, А в кармане три экю. Похоже, дело тут в том, что французы действительно не на шутку привязаны к деревне. Они отрываются от нее, чтобы косяком тянуться в города, писать книги и становиться лауреатами. Но провинция не отпускает, ускользая из-под гнета навязанного городом лоска и требуя возвращения к истокам в исторгаемых работниками пера текстах.

Куры обожают бродить в крапиве. Мне радостно описывать этот рай, затаившийся в каждом из нас, — мало кто вытаскивает его на свет.

Вообще-то, это как будто книга о любви. Но автор мечется от темы к теме, постоянно подменяет понятия и радостно жонглирует словами – любовь, страсть, похоть, секс, совокупление, коитус, соитие, вожделение, сладострастие, возбуждение, желание, влечение, привязанность. Он утомительно долго манипулирует ими, доводя читателя до дезориентации. А еще привлекает к представлению японцев, китайцев, эскимосов, индусов, халдеев, греков, римлян, и те тоже всей толпой начинают галдеть, тараторить, сокрушаться, клясться, мочиться, кормить младенцев, заламывать руки, совокупляться, самоубиваться и отрезать пенисы. Эта группа поддержки достает до печенок своей настойчивостью, которой позавидовали бы даже цыгане с ярмарки, и невнятностью посылов.

Смысл ни одной на свете любви не поддается расшифровке.

А вот и объяснение. Обескураженный автор абсолютно не усматривает смысла в предмете своих изысканий и ничего не может сказать по сути, несмотря на фонтанирующую многословность. Погрязнув в отчаянии от невозможности постичь сущность предмета, он решил напустить туману – нарыл преданий и казусов, надергал цитат из первоисточников, приобщил к делу символику, ворох противоречий и софизмов, приправил пассионарностью, а потом вывалил все на голову ничего не подозревающего читателя. Рассуждения то снуют от лирики к мифологии, то делают прыжок в сторону живописи, так что подчас кажется, что Киньяр вот-вот перейдет к столоверчению и фокусам. При этом логика порой отсутствует полностью, и морали у басни нет.

Громада океана не имеет формы. Это колыбель всего, что не имеет формы, вот почему по ней проверяются все ощущения.

Временами пассажи своей бессмысленностью и высокопарностью затмевают даже выдержки из романов для домохозяек. Но бульварщины бояться – в писатели не ходить.

Один лишь момент был преисполнен щемящей душу искренности. Когда автор делится переживаниями и соображениями по поводу своей первой любви. Заливаясь петухом о достоинствах обожаемой им Неми (губки-зубки-глазки-щечки-грудь), он тем не менее делает акцент на своих ощущениях и на своих чувствах. «Любят лишь однажды»? Определенно! Причем с такой симптоматикой и такой самоотдачей протекает исключительно любовь к себе. Промелькнувшее поначалу впечатление, что автора надо срочно спасать от прогрессирующего нарциссизма, быстро сменяется пониманием – пациент лечению не подлежит.

Как следствие сосредоточенности автора на себе и только на себе, в главах романа там и сям дивно разбросаны признаки сексизма, с которым писатель основательно сроднился.

Странно, почему женщины так упорно отрицают достоинства пола, данного им природой.

Эта позиция негодующего потребителя вызывает прежде всего разочарование – опять читателю подсовывается ложь под соусом из велеречивостей. Хотя что там… Всего лишь еще один артист, фальшиво спевший про любовь. Курам на смех.

Я не пытаюсь оправдываться, утверждать, доказывать, сокрушаться, что Киньяр не для всех ( впрочем, не бывает таких авторов, не бывает, у каждого свой и каждый понимает по- своему ) Киньяр - абсолютной мой писатель. На все сто процентов. Нравится все – рваность текста, летучие мысли, жгучий домысел и неправильная (а кто это знает!) правда. Нравится. Вообще-то, каждое его произведение превращается в цитатник. Умный, ироничный, дробный, вызывающий, неусмиренный, без дрессировки. Киньяр, как и его кумиры – Монтель, Руссо, Стендаль - смешивает размышления, жизнь, вымысел, знание, как будто бы речь идет о едином организме. А все началось с необыкновенной любви (а бывает ли любовь обыкновенной?) и закончилось… Неми Сатлер вымышленное имя, эту женщину он любил и, которой больше нет на свете. Вот как это – нет на свете? НЕТ. Он помнит все ее образы, чувствует ее запахи, видит движения, мимика - все живо, все кружится вокруг него, до них можно дотронуться, вдохнуть, потрогать, а их хозяйки, нет. Но он же чувствует ее присутствие. Она не покинула его. Какая радость наблюдать за ее глазами. А голос… Голос Неми покорял. То время, в котором жила любовь, было другим миром. Он жил в другом мире.

Что такое любовь? Пока я не повстречал Неми, мир любви, куда входишь через объятия нагих тел, был для меня несравним с такими основными переживаниями, как музыка и книги. Она открыла мне доступ в этот мир, как хозяин гостю, приглашенному посетить и осмотреть другую страну.

Наша любовь длилась всего три месяца и шесть дней.

Наша любовь длилась ровно девяносто шесть дней……. Наша любовь длилась ровно девяносто шесть дней… Наша любовь длилась ровно девяносто шесть дней….

Непередаваемые ощущения,- такие острые, больно ранящие. Одновременно возвышающие и бросающие навзничь….

Все мы навеки в плену океана своей страсти.