Дерево на крыше

Фу-фу-фу! Какая же гадость... Токареву посоветовали две вполне приличные знакомые, в жизни не подумала бы, что столкнусь с такой корзиной чужого грязного белья на страницах ее книг. Перед глазами до сих пор мелькает калейдоскоп из разводов-расставаний, детей внебрачных-от разных браков, жен-любовниц, маменькиных сынков и творческих алкоголиков... И, как оказалось, - везде еще и образ самой Токаревой. Автобиографичность даже местами шокировала - ну, кто ж выкладывает на всеобщее обозрение мужа-тихоню, терпящего измены, любовников, отношения с женами любовников... Фу, ужас, хочется в душ и думается о том, что, слава Богу, есть море других историй и примеров счастливых отношений, может, это ей так не повезло, но трезвонить об этом на весь мир...

«Осень жизни, как и осень года…»
Наверное, было бы правильно, для полного понимания текстов Виктории Самуиловны, держать открытой вкладку с хронологией её работ – и чисто литературных, и кинематографических. Наверное. Потому что… потому что, да не почему!

Такая грусть от очередного сборника, такая грусть… Ну как иначе определить настроение и содержание «Дерева на крыше», других рассказов сборника, как не «доживание»? И сколько бы ни было лет героям/героиням, с какой точки отсчета не вести этот самый отсчет – доживание. С горочки.

Пришла мысль: может, после блестящей троицы киносценариев, ну, самых-самых известных, больше и не было ничего? Пусть и не такого известного. Да нет, куча экранизаций! Куча! А с литературой? То же самое: особых разрывов, нет, не видно. Откуда же это тогда – доживание?

Или всё-таки «осень жизни»? Может, здесь на самом деле, тот женский взгляд на себя, судьбу, любовь, предназначение и талант, когда 25 – это уже много? И часики тикают уже и раньше, чем 25? А что говорить о «Тридцатилетней женщине»? Может, так?

Сотрите: рассказы сборника – рубеж, да что там рубеж – это уже «нулевые», то есть это уже хорошо-хорошо даже за 60. Что чувствует и о чем думает девушка этого возраста? Не подводит ли итоги? Не вспоминает и переосмысливает случившееся, а уж тем более – не случившееся (прочтите рассказы. Сколько там тех самых залыгинских «южноамериканских вариантов», вы бы знали)! Пожалуйста, девочки и девушки, прочтите Викторию Самуиловну, прочтите! Мужчине так не написать… Ну, будем таки считать, что не написать.

Ну вот. Жизнь идет. У кого-то первый муж отнимал в блокадном Ленинграде её 125 граммовый хлеб. Ему это не помогло. Она выжила («Дерево на крыше»). Она выжила и после прожитой, как оказалось, в чужой квартире, 35 лет жизни. На положении и правах прислуги. В том же самом униженном и оскорбленном состоянии. Выгнанной в конце концов в собственный угол. И? Та, более молодая, более успешная, более красивая – заплакала, увидев последнее интервью «вечно униженной» людьми и обстоятельствами: масштаб её личности, масштаб её профессиональной и человеческой востребованности, - как всё это ужилось с тем приниженным состоянием?

Возможный ответ: явление Иоанна Богослова, что явился ей в блокадном городе, да и так и не оставил, как оказалось, до самой смерти. Эта не очень ясно выраженная тема веры – то ли есть, то ли нет, - она придет с бабушкой, «старухой» - по тексту («Можно и нельзя»). Да как-то вот по-особенному: Марианна-Маруся с верным, правильным, но не любимым мужем, Андреем Ковалевым, в умирающей деревне нашли икону с… избой. Именно так: покупаешь икону, но вместе с избой, - старухино условие. Купили, дом – сожгли (нет дома, а где жить? - вроде всё соблюдено). Да вот снова старая явилась, то ли в жизнь, то ли в явь. И вернулась в достатке и довольстве жившая героиня в ту деревню, которой и нет уже скорее всего. Впрочем, вот от чего она уходила (пыталась):
«… Впереди открывался новый день. Этот день будет состоять из съемок, где она изобразит противную, очень противную. Потом из пьянства, которое разрушит ещё один сантиметр её печени, и всё окончится ненужной связью с ненужным Володей». Это – доживание, или «осень жизни»? Разница – существенная.

Такой вот минор.
Рекомендую к прочтению, рекомендую.

И просто немного Токаревой:

"Жена не спала, но притворялась, что спит. Они лежали рядом, и между ними было двести лет".
"Навстречу ему в кабинет УВЧ неровной цепочкой тянулись выздоравливающие дети. У одних были подвязаны руки, у других перебинтованы головы, и они походили на маленькое побитое войско". ("Пропади оно пропадом")

"Самое главное в мужской фигуре – это зад… У Адама в прежних портках зад выглядел как чемодан, и любая мечта спотыкалась о такое зрелище".

"Инна подходила к столу – прямая и независимая, на всякий случай, если понадобится независимость".

"Собака шла КАК молодая, но она была старая. И то, что случилось у неё с Адамом, - КАК любовь… Но это не любовь. Это желание любви, выдаваемое за любовь…. И Инна стояла – побежденная и глухая от навалившейся пустоты". ("Старая собака")

"Но что бы она ни делала – ждала, когда настанет ночь, и они лягут рядом, и вытянутся друг возле друга, вздрогнут вместе и умрут, а потом заснут единой плотью, с одной температурой".

"Маруся увидела, что другого таланта, кроме как быть должным всем вокруг, у режиссера нет. Это был профессиональный одолженец".

«Злая, ветреная, колючая, хоть ненадолго, да моя» - Симонов о Серовой.

"Их отношения действительно устали, а может быть, и умерли. Говорят, что Ковалев ушел к аспирантке, на тридцать лет моложе".

"Впереди открывался новый день. Этот день будет состоять из съемок, где она изобразит противную, очень противную. Потом из пьянства, которое разрушит ещё один сантиметр её печени, и всё окончится ненужной связью с ненужным Володей".

"Ночи с Ковалевым проходили в больших неудобствах. Он постоянно будил её, пытаясь утолить свою любовную жажду. Маруся просыпалась каждый час, как на вахте. Он всё не мог утолить, и это продолжалось, продолжалось…" ("Можно и нельзя"

"Во мне скопилось столько доброты и нежности, что было тяжело нести одной". ("Мужская верность")

…Что творилось сразу после переворота (окт.1917), она не помнила. Весь этот мрак лег на плечи её родителей.
… Русская, русоволосая, голубоглазая, тонкая, как молодая березка. Сама Россия.
… Пожизненные отличники.
… Он стал отнимать у Веры её 125 блокадных грамм.
… Всё люди как будто выстроились в очередь на тот свет и покорно ждали.
… Идет война. Умирающих – тысячи. Ко всем не успеешь. Вере явился тот, кто посвободнее. (об Иоанне Богослове)
… А куда же смотрел Иоанн Богослов? Вера ела и плакала, и Иоанн Богослов в это время устремлялся куда-то по своим, более важным делам.
… она играла простых и положительных. Никаких.
… Счастлив не тот, у кого много, а тот, у кого достаточно.
… В Вере не было ничего хищного, себялюбивого, что так свойственно молодым актрисам.
… Все знали: как бы ни было трудно, всё закончится победой. А это – главное. Их собирали на хорошее дело, и люди шли как на подвиг.
…Женщины созданы природой для любви и для семьи. Созданные, но не востребованные.
… Застолбила свой типаж, и другие режиссеры стали приглашать наперебой. Вера была первой среди вторых.
… Александр вместо Ирины из «Трех сестер» получил Ольгу – возрастную и положительную.
… Вера привыкла к унижениям. Как-то так получалось, что её все унижали: первый муж, художник Вилен, сама жизнь с матрасом в кулисах, режиссеры, которые не видели в ней героиню, Александр, не допускавший мысли о женитьбе. И только Марго видела в ней и актрису, и женщину, и личность. И постепенно вера прониклась её уверенностью…. Вера расцвела. Уверенность ей шла.
… Алексей Иванович куда-то уходил на работу, откуда-то возвращался, с той же работы. Но что он там делал, Вера не знала. Да и никто не знал. Не интересовались.
… В шестидесятых годах талант котировался очень высоко. Так же, как сегодня деньги..
… Если кто-то влюблялся и изъявлял желание, Нэли проявляла сочувствие. Она была детдомовская и научилась ко всему относиться легко.
… Играй зависть…

• А как её играть?
• Прячь. Зависть всегда прячут, поглубже.
• А что наружу?
• Наружу любезность, искренность….

К этой книге я бы никогда не притронулся, если бы меня не попросили ее прочитать.
Ну что-ж, прочитал.
Пока это самое худшее, что я читал в своей жизни, не считая учебника по фармакологии. Я всегда считал, что литература должна оставаться литературой, а не скатываться в бульварное чтиво, где копаются в чужом грязном белье. У меня даже в голове это не укладывается, как можно вот так вот, без страха и совести, писать о чужой человеческой судьбе. Человек жил, чувствовал, любил, страдал, ошибался, верил, на его пути были разные ситуации о которых порой просто стоит молчать, хотя бы из уважения  - а ты берешь, комкаешь все это и вываливаешь на бумажку как тебе захочется.

Книга биографического жанра. Хоть и написана в виде романа, с другими именами и закамуфлированными подробностями. Про режиссера, его жену-актрису и любовницу-писательницу. Насколько я поняла, режиссер - это Данелия, а любовница-писательница – это Токарева сама. Соответственно, вы можете себе представить, в каком виде там выписана жена, актриса. Не в лучшем. И как-то это коробит, что ли. Потому что понимаешь, что не могла любовница о жене написать непредвзято.
Эта книга - первое, что я читала у Токаревой. И сдается мне, последнее. Совсем не понравился мне ее стиль. Да, она умеет одним-двумя предложениями нарисовать портрет человека, и его видишь, как живого. Но вот сами эти портреты мне были на удивление несимпатичны. Какие-то такие слова и сравнения она выбирает неприятные. «Поворачивает голову на молодом стебле шеи». «У него была короткая челка и короткие, будто подстриженные зубы». «Вера подсморкнула и пошла на кухню».
В общем, ознакомилась, прочла, написано живо, не скучно. Но общее впечатление какое-то брезгливое, все эти подстриженные зубы и молодые стебли шеи, фу, не моё.

Виктория Токарева, сценарист любимых советских фильмов «Джентльмены удачи», «Мимино» и многих-многих других, чьи повести экранизированы десятки раз (фильмы «Ты есть…», «Первая попытка» с красоткой Эльвирой Болговой). Да-да, всё это из-под пера Виктории Токаревой. Но, не «Вам и не снилось…», нет, это творение Галины Щербаковой.
Хорошо ли, плохо ли, но моё знакомство с прозой Виктории Токаревой случилось через книгу «Дерево на крыше». Так складно и легко написано, в одном абзаце могут промелькнуть годы. Со времён блокадного Ленинграда перенесётесь в Москву 80-ых. Интересно, спору нет. Но, читать только девчонкам, поскольку сплошные интриги, измены, ванильные сопли.
После слов… «Как беспомощны и как завистливы разлюбленные жены», засела в голове мысль, что «здесь что-то личное», слишком много яда для равнодушного описания выдуманных героев.
И-таки я не ошиблась. На страницы выплеснуты боль и страдания самой Виктории Самойловны (по книге читай «Лены») к Георгию Данелии («Александру»), а собственно в роли беспомощной и завистливой разлюбленной жены блистательная Любовь Соколова («Вера»).
Неприятно, что основным героем В.Токарева выбрала не себя «Лену», а именно Любовь Соколову «Веру», ярко и подробно описав «голодные привычки блокадницы», первое (собственно и последнее) несчастливое замужество до знакомства с Г.Данелией, криминальные аборты, «всюжизньбезразличное» отношение алкоголика Г.Данелии к своей «гражданской» жене Л.Соколовой.
Несколько раз сделан акцент на драном халате «Веры». Бр-р-р-р-р, ну Виктория Самойловна, ну ё-моё. Уж померли все остальные участники этого любовного треугольника, а бабские замашки никуда не делись.
О своих, ой, то есть, «Лениных» абортах В.Токарева скромно умолчала.
«Лена» представлена читателю как молодая, и конечно, очень красивая и не менее талантливая, писательница, сценарист, да и вообще замечательной души человек. Терзаемая угрызениями совести «Лена», которая днём спит с «Александром», а вечером с нелюбимым мужем, оправдывает себя неземной любовью к великому режиссеру, и беспомощностью перед его чарами.
Написано отлично, но… «ложки-то нашли, а осадочек остался».
Кому интересно перетряхнуть чужое бельё, и кто является ярым поклонником «Пусть говорят» - обязательно к прочтению.
Пы.сы.
А тем, кто не знает, кто такая Любовь Соколова, тому фотка приклеена для наглядности. Это же богиня «второго плана»: мама Нади из Иронии судьбы и мама Нади из Самой обаятельной и привлекательной, и заведующая садиком из Джентльменов удачи, и почтальон из Вам и не снилось.

Мне бы и хотелось поставить 5 звезд конкретно повести "Дерево на крыше". Но угораздило меня нарушить свою традицию и прочитать сначала чужие рецензии. Когда узнала о том, что повесть - отчасти автобиографична, мне стало тошно. И так-то в процессе чтения не раз посещали мысли о том, что о какой любви тут может быть речь: рушатся семьи, страдают дети, мужчина мечется по бабам разного возраста и больше похож на маменькиного сынка-подкаблучника. А тут еще эта Лена без царя в голове. Удивительно было узнать, что за Леной и скрывается сама Виктория. Сразу стало понятно, почему на протяжении повести действия этой ЛеОны постоянно будто оправдываются.
Первую повесть - Тихая музыка за стеной - прочитала с большим удовольствием. Хотя, с другой стороны, все равно не понимаю "большую любовь на чужих костях". Но все-таки грязи там было поменьше. А в этой повести - гимн безнравственности. Но читаешь быстро, едва успеваешь страницы перелистывать. Потому что все ждешь, что вот сейчас, ну вот сейчас все встанет на ноги. Нет, не встало. Только так и катилось в пропасть.
Жалко было в том числе и Ванечку. Эдакого маленького божка. Как только его не испортила подобная гиперопека. Ведь весь мир вращался вокруг него, а неожиданно только он и стал человеком из всей своры Лен/Александров/Вер/Маргош/Татьян и прочих заблудившихся в своих похотях и надуманных страданиях людей. Один человек! На всю повесть.
Не могу не отдать должное стилю Токаревой. Я все думала, в чем ее секрет? Пишет так просто, но так притягательно. А ответ дан у нее же про Лену (кстати, в тот момент я, конечно, поняла, что Виктория списывает ее творчество с себя - это было читаемо):

Токарева пишет густо. Это факт. На одной странице может пройти несколько лет. Никаких размусоливаний. Всё емко и по делу.
Но вот если первая повесть вызвала у меня очень живой отклик и восторг, то сейчас чувствую, что Токареву нужно разбавлять, действительно. То есть прочитать одно произведение, а потом выбрать что-то более жиденькое, размазанное. Иначе не переварить. Уже хочется длинных пейзажных описаний, а также глубокого исследования эмоций и чувств. Вот так штук 10 прочитать бульонных и можно снова вцепиться зубами в мясо. Только не в такое протухшее, как в этой повести.
Больше одной звезды снять не могу. Ибо пишет, действительно, взахлеб. Герои очень достоверны (что теперь мне и не удивительно). Глубина трагедии - настоящая драма. Но если Данелия и правда был таким же хлюпиком, то это обескураживает.

Весь кринж советской (не в политическом, а в историческом смысле!) семейной жизни к Вашим услугам:
1) нарциссичная мать & сын-алкоголик;
2) жена, которую не зовут, она сама приходит;
3) замужняя любовница при простом, добром, надежном муже.

Помню где-то дискуссию, что вот в США очень хорошо изучать испанский - вокруг столько носителей языка! А у нас? У нас что-то никто не учит фарси и узбекский...... Я это к тому, что: люди, оглянитесь вокруг, сейчас рядом с нами проживает изрядное количество носителей вот этого вот мировоззрения, и эти носители ещё не в маразме. Если вы любите драмы про абьюз, триллеры про профайлеров и пр. - вот подойдите к этим людям и спокойно, безоценочно расспросите их про жизнь, про семью... Мне повезло, они сами ко мне приходили. С советами. Это уникальный опыт! Книги одно, а реальный носитель совсем другое!

Книга мне безусловно понравилась проработкой характеров, подробным описанием ситуации. Крепкая психологическая проза. Выводит на сильные эмоции и на серьезные размышления (в очередной раз, ну как так получилось в передовой по правам женщин стране...)

Понравился заголовок, он раскрывается к концу истории. И это действительно сильно -так повернуть! в духе американской семейной драмы.

Очень легко прочитать отсылки к реальным фильмам и актерам.
Ндаа, не Прокловой единой...

Но не смогла не снизить оценку за магическое мышление (на серьезных щах выдаваемое за христианскую этику), даже когда автор ничего такого не говорила, у меня все равно было странное ощущение от авторской point of view.
Есть гадливость и гадливость, и это две большие разницы, как говорят у нас в Одессе.
Американский психопат и Автокатастрофа окунули меня в бездны гадливости, но они же и вознесли.
А вот с Голым завтраком, Это я Эдичкой - и вот теперь с Деревом на крыше - у меня не сложилось. Гадливость перевесила.