Рождение поэзии из духа наслаждения
Очень хочется сказать несколько добрых слов о поэзии Аполлона Майкова, но начинать придётся со скучных предуведомлений. Хотя даже они могут стать частью похвального слова.
Первое. Я ничего не смыслю в технической стороне стихосложения. Пускай. Это тайны мастерской, они для автора, не для меня. Есть специфические виды поэзии (скальдическая, японская), в которых знания тех или иных особенностей помогут тебе открыть глубины, прикоснуться к мёду поэзии, но гармония иных стихов не пострадает, если ты не будешь понимать, какими методами она достигается. Оставь. Не препарируй стих.
Второе. Я обычно читаю стихи вслух. Уж как умею: со своей интонацией, манерой, ритмом, дыханием. На мой вкус, получается неплохо (и я готов рекомендовать вам - попробуйте по-разному прочитать вслух одно и то же стихотворение, повертите его как игрушку так и эдак, посмотрите, как оно открывается с разных сторон. Это очень интересно). О задумке автора в смысле исполнения я знаю мало. Поэтому...
Третье. Только индивидуальное восприятие. Только индивидуальное прочтение. Я ценю акт индивидуального постижения, когда ты наедине с произведением искусства и между вами совершается какая-то магия. Понял что-то неправильно, что-то не оценил, остался глух или вовсе отверг? Не проблема. Полюбил нечто, от чего воротив снобов? Прекрасно. Не терплю только вторжения грязных сапог в эту область души, когда совершается таинство. Если у пришельца с немытыми руками богатый внутренний мир и обильные знания, то они не пошли ему впрок. Сакральное не терпит спесивых и надменных зазнаек.
Завершаю: если стихотворение подарило мне нечто важное, а его недостатки не столь критичны, чтобы омрачить это душевное послание, я уважаю этот дар и считаю такое стихотворение хорошим. Мастерство, сложность исполнения, авторский план и прочее не делают нечто хорошим в моих глазах только по факту наличия. Иное было бы кощунственно. Поэтому я не даю чужим оценкам встать между мной и радостью от соприкосновения с творчеством другого человека.
Аминь.
Слава Богу, можно перейти теперь к поэзии Аполлона Майкова. Она - прекрасна. Майков - это Плиний Младший от мира русской поэзии. Не серебряный, но золотой. Читая эти стихи, ты будто выходишь в упорядоченное пространство совершенной ясности. Не хочется отфыркиваться,- ты как будто выходишь из душного задымлённого мира кривых форм, липкой рефлексии, неясных чувств, полупонятных образов и муторных игр и впервые видишь ясно и чётко самые обыкновенные предметы и явления, и они открываются тебе в своём спокойном величавом достоинстве, - так размеренно поэт очерчивает картины перед тобой. Интуитивно, я бы назвал Майкова большим мастером, но к чему это? Важнее, что вот, едва познакомившись с ним, ты уже готов идти вслед за его кистью, менять ударения в словах, не чувствуя вины, не имея претензий, чтобы лилась без перерыва эта строгая музыка. Daemonia Nymphe. Ты читаешь одно стихотворение Майкова, второе, третье - и вдруг чувствуешь, что сам их строй повлиял на тебя, ты будто стал более чистым, душевно высоким, благородным, каким не был минуты назад, мысль твоя приобретает зоркость, а сам ты стал готов как к движениям страстей, так и к радостям степенного досуга. Майков часто обращается к античности, но в его мышлении она преображена опытом христианской и русской жизни, то есть чего-то, что, очевидно, отлично от мира античности, пусть сам автор предстаёт в стихах как эстет и женолюб, который отдаёт всего себя служению поэзии и красоте. Итог получается странным и удивительным. Его поэзия увлекает за собой не внешним блеском, а этой (кажущейся или действительной) благородной простотой, гармонией, цельностью, ясностью, спокойствием формы (даже если перед тобой сильные душевные движения или печальные состояния духа автора), которые веют будто из иных, ушедших миров, и этим интенсивным наслаждением от бытия и поэтического акта. Это щедрая поэзия, а не отрава для сердец. Вот как-то вот так я всё это увидел и почувствовал.
Бродил я в глубине запущенного сада. Гас красный блеск зари. Деревья без листов Стояли черные. Осенняя прохлада Дышала в воздухе. Случайно меж кустов Открыл я статую: то фавн был, прежде белый, Теперь в сору, в пыли, во мху, позеленелый. Умильно из ветвей глядел он, а оне, Качаясь по ветру, в лицо его хлестали И мраморного пня подножие скрывали. Вкруг липы древние теснились, в глубине Иные статуи из-за дерев мелькали; Но мне была видна, обнятая кустом, Одна лишь голова с смеющимся лицом.
Я долго идолом забытым любовался, И он мне из кустов лукаво улыбался. Мне стало жаль его. "Ты некогда был бог, Цинический кумир! Тебе, при флейте звонкой, Бывало, человек костер священный жег, На камне закалал с молитвою ягненка И кровью орошал тебя... О, расскажи: Что, жаль тебе тех дней? Как ты расстался с властью, Развенчанный? Тогда - бывали ближе ль к счастью Младые племена? Иль это умной лжи Несбытный вымысел - их мир и наслажденья? Иль век одни и те ж земные поколенья? Ты улыбаешься?.. Потом была пора, Ты был свидетелем роскошного двора; Тебя в развалинах как чудо отыскали, Тебе разбили сад; вокруг тебя собрали Тритонов и наяд, афинских мудрецов, И римских цезарей, и греческих богов; А всё смеялся ты, умильно осклабляясь... Ты видел бальный блеск. По саду разливаясь, Гремела музыка. В аллее темной сей Чета любовников скрывалась от гостей: Ты был свидетелем их тайного свиданья, Ты видел ласки их, ты слышал их лобзанья... Скажи мне: долго ли хранились клятвы их Ненарушимыми? любовь в сердцах у них Горела вечно ли, и долее ль, чем имя И уверенья их, на мраморе твоем Напечатленные и... смытые дождем? Иль, может быть, опять под липами твоими Являлися они, условившись с другими? И твой лукавый смех из-за густых ветвей С любви их не сорвал предательскую маску, Не бросил им в лицо стыда живую краску? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Так, молча, взором я статую вопрошал, А циник мраморный язвительно смеялся.
Я видел древний Рим: в развалине печальной И храмы, и дворцы, поросшие травой, И плиты гладкие старинной мостовой, И колесниц следы под аркой триумфальной, И в лунном сумраке, с гирляндою аркад, Полуразбитые громады Колизея... Здесь, посреди сих стен, где плющ растет, чернея, На прахе Форума, где у телег стоят Привязанные вкруг коринфской капители Рогатые волы, - в смущеньи я читал Всю летопись твою, о Рим, от колыбели, И дух мой в сладостном восторге трепетал. Как пастырь посреди пустыни одинокой Находит на скале гиганта след глубокой, В благоговении глядит, и, полн тревог, Он мыслит: здесь прошел не человек, а бог, - Сыны печальные бесцветных поколений, Мы, сердцем мертвые, мы, нищие душой, Считаем баснею мы век громадный твой И школьных риторов созданием твой гений!.. Иные люди здесь, нам кажется, прошли И врезали свой след нетленный на земли - Великие в бедах, и в битве, и в сенате, Великие в добре. Великие в разврате! Ты пал, но пал, как жил... В падении своем Ты тот же, как тогда, когда, храня свободу, Под знаменем ее ты бросил кров и дом, И кланялся сенат строптивому народу...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Таким же кончил ты... Пускай со всей вселенной Пороков и злодейств неслыханных семья За колесницею твоею позлащенной Вползла в твой вечный град, как хитрая змея; Пусть голос доблести уже толпы не движет; Пускай Лициния она целует прах, Пускай Лициний сам следы смиренно лижет Сандалий Клавдия, бьет в грудь себя, в слезах Пред статуей его пусть падает в молитве - Да полный урожай полям он ниспошлет И к пристани суда безвредно приведет: Ты духу мощному, испытанному в битве, Искал забвения... достойного тебя. Нет, древней гордости в душе не истребя, Старик своих сынов учил за чашей яду: "Покуда молоды - плюща и винограду! Дооблачных палат, танцовщиц и певиц! И бешеных коней, и быстрых колесниц, Позорищ ужаса, и крови, и мучений! Взирая на скелет, поставленный на пир, Вконец исчерпай всё, что может дать нам мир! И, выпив весь фиал блаженств и наслаждений, Чтоб жизненный свой путь достойно увенчать, В борьбе со смертию испробуй духа силы, И, вкруг созвав друзей, себе открывши жилы, Учи вселенную, как должно умирать".
Назвавши гостей, приготовил я яств благовонных, В сосуды хрустальные налил вина золотого. Убрал молодыми цветами свой стол, и, заране Веселый, что скоро здесь клики и смех раздадутся, Вокруг я ходил, поправляя приборы, пледы и гирлянды. Но гости не идут никто… Изменила и ты, молодая Царица стола моего, для которой нарочно Я лучший венок приготовил из лилий душистых, Которой бы голос и яркие очи, уста и ланиты Служили бы солнцем веселости общей, законом И сладкой уздой откровенному Вакху… Что ж делать? Печально гляжу я на ясные свечи, ряд длинный приборов… А где же друзья? Где она? Отчего не явилась? Быть может… Ведь женское сердце и женская клятва что ветер… Эх, сяду за кубок один я… Один ли?.. А он, неотступный, Зачем он, непрошеный гость, предо мною уселся, С насмешкой глядит мне в глаза? И напрасно движенья Досады и ревности скрыть перед ним я стараюсь… Ох, трудно привыкнуть к нему, хоть давно мы знакомы! Все страшно в нем видеть свой образ, но только без сердца, Без страсти и с вечно холодной логической речью… Софист неотступный, оставь меня! Что тебе пользы, Хирург беспощадный, терзать мою душу?..
3 понравилось
