Цитаты из книги Жестокий континент

Правые консерваторы не являлись доминирующей силой в греческой политике и тем не менее сумели оттеснить на второй план более популярных коммунистов точно так же, как сильные традиционные партии были оттеснены на второй план в Венгрии, Румынии и Болгарии. Намеренное проникновение в ряды полиции для достижения политических целей в равной степени цинично с обеих сторон. В Греции это привело к тому, что коммунисты в знак протеста в декабре 1944 г. вышли в отставку из кабинета министров – событие, нашедшее свое зеркальное отражение три года спустя, когда традиционные партии вышли из состава чешского кабинета министров по той же причине. Греческие правые, как и коммунисты в Восточной Европе, использовали средства массовой информации и суды с целью очернить и наказать своих политических противников. Не гнушались и вредительством демократическому процессу. Греческие выборы в марте 1946 г. сопровождались неявками на избирательные участки и запугиванием избирателей точно так же, как выборы в Прибалтийских государствах, а референдум по вопросу восстановления монархии в Греции в этом же году был проведен с такими же подтасовками, как и выборы в Румынии.

Есть неприятная аналогия между тем, как обращались с коммунистами в некоторых странах Западной Европы, и тем, как обращались с «капиталистами» в Восточной. Массовые аресты, проведенные греческими властями после Второй мировой войны, ничем не отличались от массовых арестов в Прибалтийских государствах и Западной Украине, проведенных по тем же самым причинам – сломать хребет сопротивлению. Греция, как и многие страны по западную сторону от железного занавеса, также депортировала десятки тысяч политических подозреваемых за границу – на Ближний Восток под наблюдение англичан, а не в Сибирь под присмотр Советов. Пользовавшиеся поддержкой государства милиционные подразделения подвергли большие слои населения насилию, грабежам и убийствам, столь же бессистемным и жестоким, как и все то, что происходило в Восточной Европе.

Политика поддержания памяти и забвения уже не проводится так, чтобы служить миру и стабильности. Сербы хотели бы забыть именно то, что хорваты или боснийцы хотели бы помнить, и наоборот. Если случайно обе стороны помнят одно и то же событие, то это преступление для одних и подвиг для других». Эти чувства в равной степени относятся и к последствиям Второй мировой войны, и к большинству других народов Восточной Европы.

...

Конкурирующие национальные группировки по всей Европе регулярно пропагандируют собственную статистику и клевещут на цифры своих соперников, мало думая о реальности. Так, общепринятая цифра 60–90 тысяч поляков, убитых украинскими националистами во время войны, часто игнорируется «историками» с обеих сторон: поляки умножают эту цифру на пять, украинцы на пять делят. Аналогично сербы всегда исторически раздували численность своих граждан, погибших во время войны, до 700 тысяч человек, хорваты так же раздувают число своих убитых югославским государством после войны. Политические группировки на Западе в равной степени охотно используют фиктивную статистику. Десятилетиями французские правые рассказывали истории о 105 тысячах сторонников режима Виши, хладнокровно убитых бойцами Сопротивления после войны. Принятая в настоящее время цифра – несколько тысяч. Эти фальшивые показатели настолько распространены, что даже серьезные историки периодически повторяют их, тем самым пропагандируя их еще больше.

У победителей свои мифы. Вторая мировая война стала чем-то вроде национальной индустрии в Великобритании. Художественные и документальные фильмы, пьесы о войне появляются на телевидении ежедневно, а книги о ней неизменно украшают списки бестселлеров. Война присутствует на всех национальных мероприятиях, будь то скандирование английских футбольных болельщиков на матчах Кубка мира или воздушный парад истребителей «Спитфайр» и бомбардировщиков «Ланкастер» в дни государственных праздников. Подобно американцам, англичане думают о периоде Второй мировой войны как о времени, когда их «величайшее поколение» спасло мир от нацизма. И американцы, и англичане предпочитают верить, что они победили практически в одиночку.

Учитывая то, что немцы – всего лишь ингредиент в этом густом месиве из различных конфликтов, совершенно очевидно, что их поражение не положило конец насилию. На самом деле утверждение, что война закончилась, когда Германия наконец капитулировала в мае 1945 г., обманчиво. Ее капитуляция положила конец только одному аспекту войны. Связанные с ней конфликты по поводу расы, национальности и политики продолжались неделями, месяцами, а иногда годами после ее окончания. Группы итальянцев все еще линчевали фашистов в конце 1940-х гг. Греческие коммунисты и националисты, сражавшиеся друг с другом как с врагами или пособниками Германии, в 1949 г. по-прежнему смертельно враждовали. Украинское и литовское повстанческие движения, рожденные в разгар войны, все еще продолжали свои вылазки до середины 1950-х гг. Вторая мировая война – словно огромный супертанкер, бороздящий воды Европы: у него такая огромная скорость, что, пока в мае 1945 г. его двигателям задавали обратный ход, его бурное движение не остановилось, пока не прошли еще несколько лет.

Возможно, здесь кроется ключ к тому, почему американцы зарегистрировали большие потери среди своих военнопленных, чем англичане. Как я уже намекал, официальное отношение к немцам в Америке всегда было гораздо жестче, чем в Великобритании. В то время как англичане на Тегеранской конференции выступали за раскол поверженной Германии на три административные части, Рузвельт хотел разделить страну даже еще сильнее. «Германия, – сказал он, – менее опасна для цивилизованного мира, разделенная на 107 земель». Во время англо-американской конференции в Квебеке в 1944 г. министр финансов США Генри Моргентау выдвинул план демонтажа всей промышленной инфраструктуры Германии, что вернуло бы страну в Средние века. В то время как Рузвельт одобрил этот план, англичане согласились на него под давлением. И если оба государства договорились использовать военнопленных как бесплатную рабочую силу после окончания войны, англичане делали это гораздо дольше, чем американцы – только американцы (и французы) предложили использовать их для расчистки минных полей.

Из официальных цифр, собранных комиссией Машке, учрежденной правительством Германии в 1962 г. для расследования судеб немецких военнопленных, следует, что американской военной администрации, равно как и французской, в самом деле есть за что ответить. Уровень потерь в американских лагерях, пусть и не столь высокий, как в лагерях советских, более чем в четыре раза превышал уровень потерь в лагерях, находившихся в ведении англичан. Хуже обстояло в лагерях, управляемых французской военной администрацией, несмотря на то что они вмещали в три раза меньше военнопленных, чем английские лагеря. В них было зарегистрировано смертей почти в двадцать раз больше (24 178 человек). Это лишь предварительные цифры, даже официальные историки признают, что тысячи смертей, вероятно, не были зарегистрированы. ....

Высокие потери во французских лагерях можно, по крайней мере, объяснить тогдашним продовольственным кризисом во Франции. К осени 1945 г. ситуация со снабжением была настолько плоха, что Международный комитет Красного Креста предупредил о возможной смерти 200 тысяч заключенных, если положение не изменится. В результате развернулась операция по оказанию гуманитарной помощи: американское продовольствие доставляли во французские лагеря для военнопленных, чтобы поднять пищевые рационы выше уровня «впроголодь», и дальнейшая катастрофа была предотвращена.

... Расхождение между потерями в английских и американских лагерях для военнопленных объяснить труднее. У американцев было, без сомнения, самое лучшее из всех союзнических армий снабжение. Кто-то предположил, что в американских лагерях умерло больше пленных, потому что это были те люди, которые руководили печально известным Rheinwiesenlager, однако неясно, почему эти лагеря существенно труднее снабжались, в отличие от других, во всяком случае, некоторые из них были переданы в ведение англичан вскоре после конца войны. В критический период непосредственно после войны американцы отвечали за большее количество военнопленных, чем англичане, хотя и не намного большее: 2,59 миллиона против 2,12 миллиона. Если сравнить эти цифры с относительной численностью английской и американской армий, то в ведении англичан было больше военнопленных, с пропорциональной точки зрения.

Из 3 миллионов военнопленных, захваченных русскими во время войны, более трети умерли в плену. В Югославии ситуация сложилась еще хуже: около 80 тысяч военнопленных были казнены, уморены голодом, лишены медицинской помощи или умерли во время «маршей смерти» – это приблизительно двое из пяти военнопленных. Такие цифры были бы немыслимы на Западе. Пленные, взятые на Востоке, имели гораздо больше шансов умереть, чем на Западе.

.... Существует множество причин столь высокой смертности среди военнопленных на Востоке. Во-первых, гораздо более скудные ресурсы. Русские и их союзники сильно полагались на западные державы в вопросах снабжения продовольствием и иной продукцией на протяжении всей войны, и следовало ожидать, что они будут использовать эти дефицитные поставки в интересах своего собственного народа, особенно армии, прежде чем вспомнят о необходимости кормить военнопленных тем, что осталось. Транспорт и инфраструктура на Востоке были гораздо сильнее разрушены, чем на Западе, а расстояния, которые преодолевали военнопленные, гораздо больше. Десятки тысяч военнопленных из стран оси умерли во время пеших переходов по просторам Советского Союза и Восточной Европы. Если вспомнить о суровых русских зимах, становится понятно, почему в советских лагерях смертность выше, чем в лагерях западных. Причиной тому – погодные условия.

В ходе войны союзниками были взяты в плен более 11 миллионов немецких солдат. Учитывая огромный масштаб сражений на русском фронте, можно было ожидать, что большая часть пленных будет взята русскими, но в действительности Красная армия пленила лишь менее трети всего числа – около 3 115 000 человек. Больше пленных было взято американцами (3,8 млн) и англичанами (3,7 млн). Даже французам удалось взять в плен почти четверть миллиона человек, несмотря на то что на это у них было меньше года, а их армия была относительно невелика.

Делать вид, что немцы не знали об иностранцах, живших среди них, или условиях, которые тем приходилось выносить, было бы глупо, хотя многие немцы сразу же после войны пытались сделать именно это. Число иностранных рабочих составляло около 20 % всей рабочей силы Германии. В некоторых отраслях промышленности, таких как производство оружия и самолетов, и более 40 %. Немцы работали рядом с этими людьми и видели, как с ними обращались. Более того, многие немцы тайком передавали им еду то ли из желания помочь, то ли заработать на этом денег.

Лагеря для военнопленных, где миллионы советских заключенных умирали голодной смертью, усеивали Восточную Европу. Лагеря рабского труда были приданы каждому крупному заводу, руднику, фермерскому хозяйству и стройке. (Например, Дахау мог стать темой заголовков английских, французских и американских газет, будучи просто центром системы, поставлявшей заключенных всех национальностей в 240 менее крупных лагерей по всей Южной Баварии.) Вдобавок существовали десятки транзитных лагерей, которые должны были только оформлять заключенных при их переброске из одного места в другое, превратившиеся к концу войны в скопления интернированных лиц, брошенных за колючую проволоку без еды и медицинской помощи.

Многие историки принимают рассказы об актах мести того времени за чистую монету, не задаваясь вопросом о мотивах тех, кто первым их сочинил. Рассказ о Неммерсдорфе – превосходный этому пример. На протяжении почти пятидесяти лет, пока длилась холодная война, западные историки принимали версию событий в изложении нацистской пропаганды. Отчасти потому, что это устраивало их – русские традиционно выступали монстрами для всей Европы, – отчасти же от невозможности получить доступ к советским архивам для формирования альтернативной версии событий. Однако недавние исследования показывают, что нацисты подделывали фотографии из Неммерсдорфа, намеренно преувеличивая как период, в течение которого продолжались массовые убийства, так и число убитых. Подобные искажения правды – обычное явление после войны, когда зверства обеих сторон безжалостно эксплуатировались с пропагандистскими целями. Поэтому реальная история событий, произошедших в Неммерсдорфе, – не менее ужасная, чем привычные рассказы, – скрыта за пластами того, что мы теперь называем «предвзятая подача информации».

Сразу же после Второй мировой войны угроза или обещание мести пронизывала все. Она стала нитью практически в каждом происходящем событии, начиная от ареста нацистов и их приспешников и заканчивая формулировками послевоенных договоров, которые формировали Европу на грядущие десятилетия. Руководители от Рузвельта до Тито радостно потакали мстительным фантазиям своих подчиненных и стремились использовать народное желание мести для продвижения собственных политических целей. Командующие всеми союзническими армиями закрывали глаза на произвол своих солдат; а гражданские пользовались хаосом, таким образом компенсируя годы бессилия и издевательств со стороны диктаторов и мелких тиранов.

Тем, кто не сумел воспользоваться социальными переменами, навязанными войной, освобождение предоставило другие возможности. В Венгрии, где до 40 % крестьян практически не имели земли, приход Красной армии открыл дорогу насущной земельной реформе. По словам венгерского политического теоретика Иштвана Бибо, 1945 г. был поистине освобождением, несмотря на насилие и зло, он возвестил гибель устаревшей феодальной системы: «Впервые после 1514 г. жесткая общественная система начала меняться, двигаясь в направлении большей свободы». Точно так же освобождение открыло перспективы рабочим в таких промышленных районах Европы, как Франция и Северная Италия. Так как большинство основных «флагманов» промышленности и финансов скомпрометировали себя сотрудничеством с правительствами военного времени, рабочие приобрели превосходный предлог взять в свои руки руководство своими предприятиями, что было невозможно перед войной.

Революционные последствия войны ощущались не только в тех странах, в которых к власти пришли коммунисты, но и на Западе. Одной из первых стран, которые почувствовали вкус грядущих перемен, стала Великобритания; это случилось на начальных этапах войны. Карточная система, введенная там с началом военных действий, явилась не меньшим переворотом. Она охватывала почти все основные наименования продовольствия, а также другие необходимые вещи, вроде одежды и хозяйственных товаров. Никто не имел права получать больше продовольствия, даже будучи богатым или занимающим более высокое общественное положение, чем его соседи. Единственными людьми, которым полагался более богатый рацион, были военнослужащие или люди, занимавшиеся тяжелым физическим трудом. Иными словами, продукты питания распределялись скорее на основе потребности, нежели общественных или экономических привилегий. Как следствие, состояние здоровья населения во время войны на самом деле улучшилось : к концу 1940-х гг. младенческая смертность в Великобритании постоянно снижалась, и число смертей от различных болезней тоже значительно уменьшилось по сравнению с довоенными годами. С точки зрения здравоохранения, война сделала Великобританию гораздо лучше.

В начале октября 1943 г. вскоре после освобождения Неаполя Норман Льюис из 91-го отделения британской контрразведки въехал на автомобиле на какую-то площадь на окраине города. Над площадью возвышалось большое полуразрушенное общественное здание, перед которым были припаркованы несколько армейских грузовиков. Один из грузовиков оказался заполнен американским продовольствием. Солдаты союзных войск разгружали консервные банки и относили их в это муниципальное здание, держа перед собой.

Заинтересовавшись происходящим, Льюис и его сослуживцы последовали за ними внутрь дома и пробрались до первых рядов толпы. В своем дневнике он записал то, что увидел:

«Здесь спиной к стене рядком сидели женщины на расстоянии около ярда друг от друга. В повседневной одежде, с обычными, хорошо умытыми лицами респектабельных домохозяек из рабочего класса, которые ходят за покупками и сплетничают. Рядом с каждой женщиной высилась небольшая кучка банок с консервами, и вскоре стало ясно, что можно заняться любовью с любой из них в этом самом общественном месте, просто добавив еще одну жестянку к этой кучке. Женщины сидели абсолютно неподвижно, молча, с ничего не выражающими, как у идолов, лицами. Они могли бы торговать рыбой, вот только этому месту не хватало возбуждения, царящего на рыбном рынке. Они ни к кому не приставали, не предлагали себя, не завлекали, не было даже самой сдержанной и случайной демонстрации плоти. Самые смелые солдаты пробились, держа банки в руках, в первые ряды, но теперь, оказавшись перед этими простыми кормилицами семей, вынужденно пришедшими сюда из-за опустевших кладовых, похоже, потеряли кураж. Снова реальность выдала мечту, и атмосфера смягчилась. Послышались застенчивые смешки, неудачные шутки, и среди солдат обозначилась тенденция тихонько улизнуть. Один слегка подвыпивший солдат, которого постоянно подначивали друзья, в конце концов положил свою жестяную банку рядом с одной женщиной, расстегнул брюки и опустился на нее. Начались и быстро закончились движения бедер. Через минуту он уже стоял на ногах и застегивал штаны. Свершилось нечто, что нужно было сделать как можно быстрее, и больше походило на подчинение взысканию, чем на совершение акта любви».

Не только в Греции поведение «демократического» правительства отражало деятельность коммунистических правительств в Восточной Европе. Тенденция оттеснять на второй план и очернять политических противников была характерна для всего континента, даже если она и проявлялась не в таких крайностях, как в Греции. Например, изгнание коммунистов из правительств Италии, Франции, Бельгии и Люксембурга в 1947 г. отражало вытеснение традиционных политиков из правительств стран Восточной Европы. Последствия для демократии, возможно, не столь катастрофические, однако намерения схожие: нейтрализовать оппозицию и подлизаться к сверхдержаве-спонсору.