Страсти Мишеля Фуко

В ряде лекций, прочитанных в 1973 и 1974 годах и впоследствии включенных в некоторые из его текстов, Фуко <…> [различал] два расходящихся подхода к «истине» один из которых акцентирует совокупность практик, для которых, согласно Фуко, определяющим является применение l’enquete, другой акцентирует группу эзотерических ритуалов, определяемых через обращение к l'epreuve. Enquetе может быть переведено как «исследование», «инспектирование» или «дознание», eрrеuve – как «испытание» или «суд».
Идея «истины», к которой можно приблизиться путем исследования, была, по Фуко, отличительной чертой современности и одним из методологических оснований современной науки. В ходе исследования собирались доказательства в пользу допущения, что истина является объективной, представляет собой нечто такое, что может подтвердить всякий, кто имеет соответствующую подготовку и знание. Такая модель расследования стала главной для юридического процесса в современном государстве – а также для научных процедур сбора информации о мире природы. Когда эта модель воплотилась в техниках и инструментах управляемого лабораторного инструмента (что случилось, согласно датировке Фуко, в последние десятилетия XVIII века), «истина», верифицируемая посредством научного исследования, стала рассматриваться как универсальная, независимая от времени и места, поскольку различные исследователи могли подтвердить обоснованность наблюдений, произведенных другими, где бы те ни находились.
Эта научная концепция «истины» доказала свою силу на практике. Однако, как указывал Фуко в эссе, противопоставляющем l'epreuve и l’enquete, «мы находим также другую идею [истины], глубоко укорененную в нашей цивилизации, которой противоречит как науке, так и философии». Внутри этой контртрадиции «истина» возникает как своеобразное порождение «благоприятных моментов» и «привилегированных мест», где может развернуться ритуальное «испытание».
К «привилегированным местам», которые упоминает Фуко, относится, например, дельфийский храм, в котором Сократ получил оракул, положивший начало его собственному поиску истины, продолжавшемуся в течение всей его жизни. Он также напоминает о раннехристианских аскетах, таких как святой Антоний, которые удалялись от мира, чтобы сражаться с дьяволом, испытывая силу своей веры.
А «благоприятные моменты» включают «кризис» (в старом медицинском смысле), древнее искусство пытки, а также пышное зрелище рыцарских турниров, в которых беспокойный дух агрессии проявлял себя и удостаивался почестей в акте организованного кровопролития публичных воинских игрищ.
Идея ритуального поединка, который устанавливает границы добродетели и доблести, невиновности и вины, стала для Фуко чем-то вроде образца: «Суровое испытание [epreuve], которому подвергается обвиняемый, или дуэль, которая противопоставляет обвиняемого и обвинителя (или представителей каждого из них), не были какими-то грубыми и иррациональными способами, «раскрыть» истину и узнать, «что на самом деле произошло» в обсуждаемом деле; это, скорее, был способ решить, на чью сторону Бог на данный момент склонил чашу весов удачи или силы, которая вела к успеху того или иного из соперников... Истина была следствием ритуального определения победителя».
Пытка, как ее описывал Фуко, принадлежала к той же традиции определения «истины». «Боль, поединок и истина» соединяются, как он писал в «Надзирать и наказывать», в неком «сражении», «битве» или «дуэли», и только «победа одного противника над другим «создает» истину в соответствии с ритуалом».
Чаще всего, конечно, победу торжествовала воля суверена, поскольку он мог призвать палача, владеющего «искусством невыносимых ощущений», чтобы вырвать признание. Однако в ход этого мучительного испытания порой вторгались случайные факторы и неизвестные силы. И если подозреваемый «держался до конца», его невиновность признавалась доказанной; судья должен был снять обвинение. Отважно перенося самую сильную боль и встречая лицом к лицу возможность смерти, подвергшийся пытке мог отвоевать свою жизнь.
Столь же парадоксальная драма разворачивалась в ходе медицинского «кризиса», как его описывал Фуко. Здесь также имел место ритуальный «поединок», на этот раз со смертельной болезнью. Течение болезни было «независимым движением», но врач мог принять в нем участие, помогая больному подготовиться к «моменту истины». В высшей точке кризиса «патологический процесс своими собственными силами освобождался от оков». Те, кто ухаживал за больным, беспомощно наблюдали, как лихорадка берет свое. Жизнь висела на волоске; пациент мог умереть; и все же часто казалось, что если позволить больному погрузиться в лихорадочный бред, это даст последнюю и наилучшую надежду на выздоровление».
«Можно предположить существование в нашей цивилизации, – резюмировал Фуко свою гипотезу, – целой технологии истины, которую научная практика шаг за шагом дискредитировала, скрывала и вытесняла. Истина здесь принадлежит к порядку не того, что есть, но того, что случается: она есть событие. Она не регистрируется, но пробуждается: порождение в пространстве апофантики» (специальный философский термин, используемый для описания предложений, которые относятся к чему-то реальному).
«Истина» в этом древнем и дискредитированном смысле, продолжает Фуко, «не достигается посредством инструментов», подобных тем, которые можно найти в современных лабораториях; она скорее порождается непосредственно, вписывается в тело и душу отдельного человека. Будучи далека от того, чтобы регулироваться строгими правилами метода, «истина» как результат «испытания» «вызывается ритуалами; ее можно получить хитростью, ею завладевают только случайно: благодаря стратегии, а не методу. Событие [«истины»], произведенное таким образом в ожидающем его индивиде, которого оно поражает, создает не отношение объекта к познающему субъекту, но скорее такое отношение, которое является неоднозначным, обратимым, агрессивным в своем господстве, в своем преобладании, в своем торжестве – отношение власти».

Foucault M. La maison des fous // Les criminels de paix. – Paris, 1980. P. 149. [Далее все цитаты без указания источника Дж. Миллер приводит из этого текста].
Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. – М., 1999. С. 62, 63.
У раннехристианских аскетов телесные ритуалы епитимьи вызывали сходный «кризис» в душе.

Джеймс Миллер. Страсти Мишеля Фуко, гл. 8

(1) Фуко в течение долгого времени мечтал, что его «История сексуальности» станет не просто «еще одной книгой, но как выразился Малларме, «Книгой» – произведением «экстаза, в котором мы на краткий час становимся бессмертными и свободными от всякой реальности, возвышаем нашу одержимость до уровня Творения».

(2) Guibert H. «A l’ami qui ne m’a pas sauve la vie»:
«[Фуко мечтал] о бесконечной книге, в которой были бы поставлены все возможные вопросы, конец которой могла бы положить только смерть или изнеможение; о самой сильной и самой хрупкой книге в мире, о сокровище-в-развитии, создатель которого подталкивает его к пропасти – или выхватывает обратно из нее – с каждым поворотом и изгибом своей мысли, забавляясь с идеей предания его огню каждый раз в приступе уныния; о библии, уделом, которой является ад»

Джеймс Миллер. Страсти Мишеля Фуко, гл. 8

Будь жесток в созданиях своего воображения: не упускай ничего, изображая демонов, искушающих святого Антония в пустыне -- всадника с головой из чертополоха, русалку верхом на крысе, дьявола с выбритой тонзурой и свиным рылом; выгравируй двух разукрашенных блудниц, захвативших в плен исполненного чувства собственного достоинства распутника с цыплячьим телом и втыкающих птичьи перья в его зад; покажи нам смерть Дамьена во всех ее невыносимых деталях, чтобы нам сделалось дурно, расскажи в точности, как раскаленные докрасна щипцы раздирали его плоть, как его бедра были надрезаны и оторваны.

«Тело, – доказывал он [Фуко], – это место Herkunft» (ницшеанский термин для «происхождения») – место зарождения желаний, чувств, мышления. Но в описании Фуко тело предстает и местом невидимых ран, непонятных мнений, неясных инстинктов. Тело содержит неведомую карту, вписанную в плоть, – карту событий прошлого. Следы этих событий, непостижимые одним только разумом, проявляются в противоречивом столкновении склонностей и антипатий, сил и слабостей, удовольствий и страданий, Но и понятое таким образом, тело представляет собой не вполне ясную картину, словно затянутое дымом поле сражения. Задача историка, по Ницше, на самом деле заключается в том, чтобы внимательно рассмотреть это поле боя и различить действующие телесные силы на всех «ответвлениях». Но для того, чтобы выполнить эту задачу, нужно «нечто вроде разъединяющего взгляда, способного разъять самое себя». Подобный взгляд показал бы «тело, все пропечатанное историей, и историю, разрушающую тело».

Перевод, опубликованный в журнале «Логос» (№5–6. 2002):
«Тело», – утверждал он [Фуко], – «это место Herkunft’а», термин Ницше для обозначения происхождения – место, в котором укоренены и воля, и чувство, и мысль. Но в описании Фуко это также место смутных обид, тяжелых мучений и неопределенных инстинктов. Тело было чем-то вроде необычной карты прошлых событий, нанесенной на плоть. Трудные для понимания без посторонней помощи, следы этих событий становились осязаемыми в неразберихе противоречивых симпатий и антипатий, достоинств и недостатков, удовольствий и страданий. Однако даже здесь тело представляло собой запутанную картину, подобную полю битвы, окутанному дымом. В сущности, задача ницшеанского историка заключалась в том, чтобы внимательно рассмотреть это поле битвы и увидеть игру всех материальных сил, даже самых незначительных. Такое исследование, предполагал Фуко, было осуществимым на самом деле, но только при использовании «чего-то вроде разъединяющего взгляда, способного разъять самое себя». Такой взгляд предъявил бы «тело, все пропечатанное историей, и историю, разрушающую тело».

* Фуко М. Ницше, генеалогия, история // Ступени. №1 (11). 2000. С. 112, 109.

Джеймс Миллер. Страсти Мишеля Фуко, гл. 6

Мишель Фуко:
«Читая лекции догматически, я говорю себе: мне платят за то, чтобы я донес до студентов определенную форму и содержание знания; я должен смоделировать свою лекцию или курс примерно так, как делают башмак, не больше и не меньше. Я задумываю предмет и пытаюсь сделать его как можно лучше. Я много тружусь над ним сам (не всегда, может быть, но частенько), выношу на кафедру, демонстрирую и затем оставляю аудитории – пусть делает с ним что угодно. Я считаю себя больше ремесленником, выполняющим определенную часть работы, чем хозяином, заставляющим трудиться своих рабов.»

Джеймс Миллер. Страсти Мишеля Фуко, гл. 6

Свой поиск Фуко продолжал в мысленном странствии по архивам, ибо современная библиотека, как он заметил когда-то, создавала новое и исторически беспрецедентное «воображаемое пространство». <…> «Воображение теперь живет между книгой и лампой, – писал Фуко в статье 1964 года. – Мы уже не таим фантастическое в своем сердце. Чтобы грезить, больше не нужно закрывать глаза – только читать. Истинный образ возникает из знания: слов, сказанных в прошлом, тщательных изучений текста, массы подробной информации, мельчайших фрагментов памятников, репродукций репродукций». Все эти «библиотечные явления», заключает Фуко, дают «опыт» соприкосновения с «властью невозможного» – и обнаруживают документальное основание для реализации исключительно современной формы сюрреалистической историографии, одновременно являющейся возвратом к доисторической эпохе, когда миф и магия еще давали форму историям, которые рассказывались о прошлом.
Историк, ведя схватки со своим демоном на основе разнообразных архивных документов и собственного «внутреннего опыта», на самом деле становится провидцем – «тем, кто видит и кто рассказывает об увиденном». Произнося «заново столько заглушенных слов», он даже может воскресить опыт предела и снова дать голос обычно безгласному дионисийскому измерению человеческого бытия, вызывая его через образы череды фигур, наполняющих страницы его книги.

Foucault M. Un “Fantastique de bibliotheque“// Flaudert G. La tentation de Saint Antoine. – Paris, 1971. P. 10. Ту же идею см.: Foucault M. Distance, aspect, origine // Critique. № 198. Nov. 1963. P. 938.

Джеймс Миллер. Страсти Мишеля Фуко, гл. 4

Кангийем не отрицал исторической продуктивности гипотезы Фуко: доказательства и документальные подтверждения в рукописи убедили его, что развитие научного понятия безумия неотделимо от истории «общественной морали». Но также очевидно, что его смутила та роль, которую Фуко отвел в своем исследовании науке и современной медицине: «Господин Фуко, – замечает он, – не может игнорировать того, что безумие всегда было объектом медицинского интереса».
Взгляды Фуко на медицинские и биологические аспекты безумия как душевного заболевания в «Истории безумия» действительно являются на удивление неопределенными. Как почувствовал Кангийем, работа Фуко действительно написана совсем не о душевном заболевании, а скорее о философском значении, придаваемом жизни, высказываниям и произведениям художников и мыслителей, которых по традиции считают «безумными».
В статье 1964 года, впоследствии повторно опубликованной в качестве приложения к французскому изданию книги в 1972 году, Фуко постарался прояснить данный вопрос. Он четко разграничивает «психическое заболевание» и «безумие», называя их «двумя различными конфигурациями, которые сомкнулись и спутались в ХVII веке». Он признает, что психическое заболевание, «несомненно, перейдет во все лучше и лучше контролируемое техническое пространство»; в современных клиниках, таких как больница Святой Анны, «фармакология уже преобразовала палаты для буйных в покойные аквариумы». Тем не менее, философская проблема безумия – и неразумия – сохранится: современная медицина, возможно, избавит сумасшествие от пугающей крайности, но безумие, «этот лирический ореол заболевания», уже вступило, благодаря сюрреалистам и их попутчикам от Реймона Русселя до Антонена Арто, в новые отношения с литературой, «далекие от патологии».

Джеймс Миллер. Страсти Мишеля Фуко, гл. 4

Но из всех историков науки, несомненно, самым оригинальным и наиболее важным для Фуко в период формирования его личности был Гастон Башляр. «Я никогда непосредственно не был его учеником, – вспоминал позже Фуко, – но я читал его книги. И если честно, из всех современных философов, которые были живы, когда я учился, Башляр был одним из тех, кого я читал больше всего, [обнаруживая у него] огромное число тем, которые я исследовал».
Башляр представлял собой очень редкий тип в системе французского высшего образования – он был самым настоящим непрофессионалом. Самоучка, он изучил химию, работая почтовым служащим. Переключив свое внимание на историю науки, он постепенно преодолел все ступени французской академической лестницы, заняв в 1940 году кафедру профессора философии Сорбонны. Он занимался исследованием математики и физики Эйнштейна – а также роли иллюзии, ошибки и соблазнительной образности в блокировании развития науки.
Чем больше Башляр изучал капризную силу воображения, тем более оказывался ею захваченным. В 1938 году он приступил к работе, вылившейся в ряд исследований, посвященных той роли, которую играли в воображении четыре основных стихии – земля, воздух, огонь и вода. В каждой книге со строгостью химика он классифицировал поэтические фантазии. Несколько превосходных страниц «Истории безумия», посвященных водному миру, который бороздит средневековый «Корабль дураков», многим обязаны анализу грезы воды Башляра. «Никто лучше него не понял динамической работы воображения», – скажет Фуко в 1954 году.
Но влияние Башляра на Фуко этим не ограничилось. В своих необычных продолжительных занятиях одновременно поэзией и современной физикой Башляр выработал взгляд на мир, акцентирующий разрывы, переломы, расколы; вместо диалектической гармонии он видел состояние человека расколотым надвое между разумом и воображением: «Между понятием и образом невозможен синтез». И хотя строгое применение разума в науке могло обнаружить истину реальности, только текучие образы поэзии и мира грезы могли дать реальности возможность петь. Воображение, которое могло создать препятствия для научного прогресса, стало для Башляра вестником «тайного бытия» и «внутренней судьбы» человека. Оно указывало путь «поверх мысли», возможно, нарушая «самые непреложные законы и человеческие ценности» – и все же способствуя «прорыву к новой жизни». В этом акцентировании несущей откровение силы поэзии и искусства поздние работы Башляра любопытным образом сходятся с творчеством Хайдеггера.

См.: Фуко М. История безумия в классическую эпоху. – СПб., 1998. С. 32–34.

Джеймс Миллер. Страсти Мишеля Фуко, гл. 2

Кроме всего прочего, примерно трехлетний опыт членства в[о Французской коммунистической] партии дал Фуко некоторое представление о гибкости истины – а также о способности натренированного ума верить практически чему угодно и находить основания для своей веры. Учась следовать линии партии во всех вопросах – от международных отношений до интроспективной психологии, – Фуко учился верить невероятному. «Обязанность поддерживать нечто совершенно неправдоподобное, – объяснял он позже, – была частью упражнения в “растворении своего Я” и в поиске пути к превращению в “Иного”».

Джеймс Миллер. Страсти Мишеля Фуко, гл. 2