В ряде лекций, прочитанных в 1973 и 1974 годах и впоследствии включенных в некоторые из его текстов, Фуко <…> [различал] два расходящихся подхода к «истине» один из которых акцентирует совокупность практик, для которых, согласно Фуко, определяющим является применение l’enquete, другой акцентирует группу эзотерических ритуалов, определяемых через обращение к l'epreuve. Enquetе может быть переведено как «исследование», «инспектирование» или «дознание», eрrеuve – как «испытание» или «суд».
Идея «истины», к которой можно приблизиться путем исследования, была, по Фуко, отличительной чертой современности и одним из методологических оснований современной науки. В ходе исследования собирались доказательства в пользу допущения, что истина является объективной, представляет собой нечто такое, что может подтвердить всякий, кто имеет соответствующую подготовку и знание. Такая модель расследования стала главной для юридического процесса в современном государстве – а также для научных процедур сбора информации о мире природы. Когда эта модель воплотилась в техниках и инструментах управляемого лабораторного инструмента (что случилось, согласно датировке Фуко, в последние десятилетия XVIII века), «истина», верифицируемая посредством научного исследования, стала рассматриваться как универсальная, независимая от времени и места, поскольку различные исследователи могли подтвердить обоснованность наблюдений, произведенных другими, где бы те ни находились*.
Эта научная концепция «истины» доказала свою силу на практике. Однако, как указывал Фуко в эссе, противопоставляющем l'epreuve и l’enquete, «мы находим также другую идею [истины], глубоко укорененную в нашей цивилизации, которой противоречит как науке, так и философии». Внутри этой контртрадиции «истина» возникает как своеобразное порождение «благоприятных моментов» и «привилегированных мест», где может развернуться ритуальное «испытание».
К «привилегированным местам», которые упоминает Фуко, относится, например, дельфийский храм, в котором Сократ получил оракул, положивший начало его собственному поиску истины, продолжавшемуся в течение всей его жизни. Он также напоминает о раннехристианских аскетах, таких как святой Антоний, которые удалялись от мира, чтобы сражаться с дьяволом, испытывая силу своей веры.
А «благоприятные моменты» включают «кризис» (в старом медицинском смысле), древнее искусство пытки, а также пышное зрелище рыцарских турниров, в которых беспокойный дух агрессии проявлял себя и удостаивался почестей в акте организованного кровопролития публичных воинских игрищ.
Идея ритуального поединка, который устанавливает границы добродетели и доблести, невиновности и вины, стала для Фуко чем-то вроде образца: «Суровое испытание [epreuve], которому подвергается обвиняемый, или дуэль, которая противопоставляет обвиняемого и обвинителя (или представителей каждого из них), не были какими-то грубыми и иррациональными способами, «раскрыть» истину и узнать, «что на самом деле произошло» в обсуждаемом деле; это, скорее, был способ решить, на чью сторону Бог на данный момент склонил чашу весов удачи или силы, которая вела к успеху того или иного из соперников... Истина была следствием ритуального определения победителя».
Пытка, как ее описывал Фуко, принадлежала к той же традиции определения «истины». «Боль, поединок и истина» соединяются, как он писал в «Надзирать и наказывать», в неком «сражении», «битве» или «дуэли», и только «победа одного противника над другим «создает» истину в соответствии с ритуалом».
Чаще всего, конечно, победу торжествовала воля суверена, поскольку он мог призвать палача, владеющего «искусством невыносимых ощущений», чтобы вырвать признание. Однако в ход этого мучительного испытания порой вторгались случайные факторы и неизвестные силы. И если подозреваемый «держался до конца», его невиновность признавалась доказанной; судья должен был снять обвинение. Отважно перенося самую сильную боль и встречая лицом к лицу возможность смерти, подвергшийся пытке мог отвоевать свою жизнь.
Столь же парадоксальная драма разворачивалась в ходе медицинского «кризиса», как его описывал Фуко. Здесь также имел место ритуальный «поединок», на этот раз со смертельной болезнью. Течение болезни было «независимым движением», но врач мог принять в нем участие, помогая больному подготовиться к «моменту истины». В высшей точке кризиса «патологический процесс своими собственными силами освобождался от оков». Те, кто ухаживал за больным, беспомощно наблюдали, как лихорадка берет свое. Жизнь висела на волоске; пациент мог умереть; и все же часто казалось, что если позволить больному погрузиться в лихорадочный бред, это даст последнюю и наилучшую надежду на выздоровление»*.
«Можно предположить существование в нашей цивилизации, – резюмировал Фуко свою гипотезу, – целой технологии истины, которую научная практика шаг за шагом дискредитировала, скрывала и вытесняла. Истина здесь принадлежит к порядку не того, что есть, но того, что случается: она есть событие. Она не регистрируется, но пробуждается: порождение в пространстве апофантики» (специальный философский термин, используемый для описания предложений, которые относятся к чему-то реальному).
«Истина» в этом древнем и дискредитированном смысле, продолжает Фуко, «не достигается посредством инструментов», подобных тем, которые можно найти в современных лабораториях; она скорее порождается непосредственно, вписывается в тело и душу отдельного человека. Будучи далека от того, чтобы регулироваться строгими правилами метода, «истина» как результат «испытания» «вызывается ритуалами; ее можно получить хитростью, ею завладевают только случайно: благодаря стратегии, а не методу. Событие [«истины»], произведенное таким образом в ожидающем его индивиде, которого оно поражает, создает не отношение объекта к познающему субъекту, но скорее такое отношение, которое является неоднозначным, обратимым, агрессивным в своем господстве, в своем преобладании, в своем торжестве – отношение власти».
* Foucault M. La maison des fous // Les criminels de paix. – Paris, 1980. P. 149. [Далее все цитаты без указания источника Дж. Миллер приводит из этого текста].
** Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. – М., 1999. С. 62, 63.
*** У раннехристианских аскетов телесные ритуалы епитимьи вызывали сходный «кризис» в душе.
Джеймс Миллер. Страсти Мишеля Фуко, гл. 8
8 понравилось
