В дороге

Это безумие никуда не приведёт. Я долго не мог понять, что со мной происходит, и вдруг до меня дошло, что все дело в травке, которую мы покурили.

Всё смешалось, и все рушилось.

Мы отправились на поиски нью-йоркской компани моих друзей. Цветы безумия распускались и здесь.

САЛ: А сам ты что собираешся делать, Эд?
ЭД: Не знаю. Поглядим по ходу дела. Я кайфую от жизни.

Он часто повторял это, следуя принципу Дина. Собственных же стремлений у него не бвло.

ДИН: Успокоение придёт так неожиданно, что мы сами этого не заметим.

КАРЛО: Я хочу сказать, старина, куда едешь ты? Куда едешь ты, Америка, в своём сверкающем в ночи автомобиле?

(...) Мною уже вновь владело помешательство, и имя этому помешательству было Дин Мориарти. Я вновь был во власти дороги.

ДИН: Потом у всех нас начнётся сладкая жизнь, а ВСЕ МЫ ЗНАЕМ ТОЛК ВО ВРЕМЕНИ.

В полдень мы приехали в Сент-Луис. Я прогулялся по берегу Миссисипи и поглазел на бревна, которые сплавляются с севера, из Монтаны --- великая одиссея бревен нашей континентальной мечты.

С каждым шагом что-то во мне умирало.

На машине мне почудилось, что я в Ньюарке, разве что снаружи была та величественная беспредельность, которую я так полюбил.

--- Вот дьявольшина, это же Неделя Дикого Запада! --- сказал Долговязый.
(. . .) Я был поражен и одновременно чувствовал нелепость происходящего: не успел я попасть на Запад, как увидел, до какого абсурда он дошёл в попытке сохранить свои благородные традиции.

Он был всего лишь юношей, до умопомрачнения опьяненным жизнью.

Sure baby, mañana. It was always mañana. For the next few weeks that was all I heard––mañana a lovely word and one that probably means heaven

И хотя Реми испытывал острую нехватку денег и страдал от вздорного характера любимой женщины, смеяться он, по крайней мере, научился чуть ли не лучше всех на свете...

The opera was Fidelio. "What gloom!" cried the baritone, rising out of the dungeon under a groaning stone. I cried for it. That’s how I see life too.

Мы собирались заняться всем, чего не сделали до сих пор, чего просто не смогли сделать в прошлом, потому что были слишком глупы.

Наши старые чемоданы снова стояли в ряд на тротуаре. Нам предстоял долгий путь. Но ведь дорога была нашей жизнью.

Мне хотелось стать денверским мексиканцем или, на худой конец, бедным, измученным непосильным трудом япошкой, да кем угодно, лишь бы не оставаться отчаявшимся, разочарованным «белым». Всю жизнь меня обуревало честолюбие белого человека.