Педагогическая поэма

Во все времена и у всех народов педагоги ненавидели любовь.

— Не он книжки читает, а книжки его читают.

Человек не может жить на свете,если у него нет впереди ничего радостного.

В моей голове варилась самая возмутительная каша. Прыгали, корчились, ползали, даже в обморок падали разные мысли и образы, а если какая-нибудь из них и кричала иногда веселым голосом, я начинал серьезно подозревать, что она в нетрезвом виде.

В это время я пришел к тезису, который исповедую и сейчас, каким бы парадоксальным он ни казался. Нормальные дети или дети, приведенные в нормальное состояние, являются наиболее трудным обьектом воспитания. У них тоньше натуры, сложнее запросы, глубже культура, разнообразнее отношения. Они требуют от вас не широких размахов воли и не бьющей в глаза эмоции, а сложнейшей тактики.

Если бы у меня было во сто раз больше, то до идеала оставалось бы столько же, сколько и теперь (с) во время подготовки колонии.

На третий день после убийства Карабанов отвез труп ребенка в какую-то больницу. Возвратился он в большом воодушевлении:

• Ой, чого я там тилько не бачив! Там в банках понаставлено всяких таких пацанов, мабудь десятка три. Там таки страшни: з такою головою, одно - ножки скрючило, и не разберешь, чы чоловик, чы жаба яка. Наш -- куды! Наш -- найкращий.

Знаешь, голубе, жизнь, так она вроде бабы: от нее справедливости не ожидай. У кого, понимаешь ты, вуса в гору торчат, так тому и пироги, и вареники, и пляшка, а у кого, понимаешь, и борода не растет, а не то, что вуса, так тому, подлая, и воды не вынесет напиться.

– Слушай, Тоська, ты книжки не так читай, как Колька, то, видишь, он всякую сознательность заморочил себе.
– Не он книжки читает, а книжки его читают, – сказал Задоров с соседней кровати.

В общей свалке несчастья они меньше всех могут надеяться на счастливый случай, а тем более на чью-либо заботу.