Мой Михаэль

Тяжела судьба врача в жаркой стране, где нервы людей напряжены до предела.

В снах предъявляют нам счет за все дела наши.

Я очень испугалась. Испугалась умереть молодой. И испугалась умереть старой.

Я устала от слов. Какая дешёвая приманка.

Я ничего не забыла. Забыть - значит умереть. Я не хочу умирать.

Одна из причин, в силу которых я люблю спать, состоит в том, что я ненавижу принимать решения.

Затем мы сворачиваем покрывало: Михаэль приближается ко мне, руки его разведены в стороны, словно вдруг решил заключить меня в свои объятия. Он подает мне два угла покрывала. Отступает. Берется за нижние два угла. Вновь разводит руки в стороны. Приближаете Подает. Отступает. Берется. Приближается. Подает.
— Хватит, Михаэль, довольно. Мы закончили.

И кстати. Человек не умирает столь быстро, как порою нам кажется в экстремальном состоянии духа.

Большинство вещей ускользает и умирает в молчании.

Безразличие публики убивает драму, подобно тому как антибиотики убивают бактерии.

Куда ни глянешь на этом свете — всюду идиотизм и мерзость.

Мелочи могут жестоко унижать в те дни, когда страдания берут нас в осаду.

Иерусалим - далекий город, даже если живешь в нем. Даже если в нем родился.

Михаэль не умел устоять перед лихорадочным, штормовым напором, который с рассветом во всей своей щедрости обрушивался на него. Как правило, он был бессилен перед первым же чувственным призывом и сдавался мне безоговорочно. Среди всего этого шквала чувств ощущал ли Михаэль и то безмерное унижение, которому я его подвергала? Однажды он осмелился спросить шепотом, не влюбилась ли я в него сызнова. Он спрашивал с таким нескрываемым опасением, что каждому из нас было ясно: ответа не требуется.

Он был в моих руках. Я властвовала над ним безраздельно. По своему желанию я могла вызвать на его лице любое выражение. Словно рисовала на листке бумаги. Много лет прошло с тех пор, когда в последний раз подобная нечистая игра доставляла мне удовольствие. Поэтому я продолжала, высвобождая маленькими глотками внутренний смех, заливавший меня...

Весьма сожалею, я не хотел бы вас обидеть, но вы не должны были задавать мне подобные вопросы. Ведь и я не спрашиваю… Любовь и другие подобные вещи… они всегда… дело личное.

Мы все словно череда: человек за человеком, поколение за поколением всего лишь отброшенный черновик. Переписываемые набело, вновь и вновь переписываемые набело и снова скомканные, брошенные в мусорную корзину. Чтобы вновь быть переписанными с незначительными изменениями.