Отзывы о книге Старуха

Хармс как-то особенно дурно влияет на читателей. Вместо того, чтобы взять да и написать нормальную рецензию о фабулах и идеях, рассказать о структуре текста, и просто по-обыкновению выставлять себя знатоками-интеллектуалами, вышеупомянутые читатели вдруг обнаруживают невероятный прилив прямо-таки экстатического энтузиазма на поприще творческой деятельности. И если наиболее разумные, укрывая свою любовь к Даниилу Ивановичу, ставят его творениям 2 балла, предварительно подписан "не моё", то рецензии остальных, в том числе и мои, совершенно не читабельны, а виной всему никто иной, как сам Даниил Иванович. Ну почему, почему он лучше всех? Откуда, откуда, в конце концов, берёт своё начало та гипнотическая сила, из-за которой на, как кажется, прежде здравомыслящих людей находит такой стих - писать, как Хармс? А ведь об этом писал сам Хармс. Опять Хармс! А я всё никак не расскажу вам о повести. Ну и ладно.

Это было неплохо. Но что это было - я не знаю. 42 страницы абсурда, цинизма, садизма, пофигизма и чёрного юмора и прочей хармсовщины? Хотя нужно сказать, что в плане "идеологии" Хармс ни на йоту не отступил от выбранного курса.

С улицы слышен противный крик мальчишек. Я лежу и выдумываю им казнь. Больше всего мне нравится напустить на них столбняк, чтобы они вдруг перестали двигаться. Родители растаскивают их по домам. Они лежат в своих кроватках и не могут даже есть, потому что у них не открываются рты. Их питают искусственно. Через неделю столбняк проходит, но дети так слабы, что ещё целый месяц должны пролежать в постелях. Потом они начинают постепенно выздоравливать, но я напускаю на них второй столбняк, и они все околевают.

— Видите ли, — сказал я, — по-моему, нет верующих или неверующих людей. Есть только желающие верить и желающие не верить.

— Как вы относитесь к покойникам? — спросил я Сакердона Михайловича. — Совершенно отрицательно, — сказал Сакердон Михайлович. — Я их боюсь. — Да, я тоже терпеть не могу покойников, — сказал я. — Подвернись мне покойник, и не будь он мне родственником, я бы, должно быть, пнул бы его ногой. — Не надо лягать мертвецов, — сказал Сакердон Михайлович. — А я бы пнул его сапогом прямо в морду, — сказал я. — Терпеть не могу покойников и детей. — Да, дети — гадость, — согласился Сакердон Михайлович. — А что, по-вашему, хуже: покойники или дети? — спросил я. — Дети, пожалуй, хуже, они чаще мешают нам. А покойники всё-таки не врываются в нашу жизнь, — сказал Сакердон Михайлович.

Сюжет под стать:

На дворе стоит старуха и держит в руках стенные часы. Я прохожу мимо старухи, останавливаюсь и спрашиваю её: «Который час?» — Посмотрите, — говорит мне старуха. Я смотрю и вижу, что на часах нет стрелок. — Тут нет стрелок, — говорю я. Старуха смотрит на циферблат и говорит мне: — Сейчас без четверти три. — Ах так. Большое спасибо, — говорю я и ухожу. Старуха кричит мне что-то вслед, но я иду не оглядываясь.

Я лежу на кушетке с открытыми глазами и не могу заснуть. Мне вспоминается старуха с часами, которую я видел сегодня на дворе, и мне делается приятно, что на её часах не было стрелок.

Но Хармс был бы не Хармс, если бы на этом всё закончилось:

В дверь кто-то стучит. — Кто там? Мне никто не отвечает. Я открываю дверь и вижу перед собой старуху, которая утром стояла на дворе с часами. Я очень удивлён и ничего не могу сказать. — Вот я и пришла, — говорит старуха и входит в мою комнату. Я стою у двери и не знаю, что мне делать: выгнать старуху или, наоборот, предложить ей сесть? Но старуха сама идёт к моему креслу возле окна и садится в него. — Закрой дверь и запри её на ключ, — говорит мне старуха. Я закрываю и запираю дверь. — Встань на колени, — говорит старуха.

О том, что произойдёт дальше, вам лучше не знать.

И пока вокруг кипят страсти, вызванные чтением Хармса и Введенского, я тоже решил что-нибудь перечитать. Наиболее логичным выбором мне показалась «Старуха»: небольшая по объему, бездонная по содержанию, безукоризненная по исполнению. Писать о Хармсе мне всегда сложно: это один из наиболее важных для меня авторов, я изучил достаточно много работ, посвященных его творчеству, в том числе и «Старухе», и повторять чьи-то мысли не особенно хочется. Со «взрослым» творчеством Хармса я познакомился классе в седьмом, и его проза и драматургия тут же меня очаровали (в первую очередь, «Голубая тетрадь №10»), с поэзией было немного сложнее. Это уже после часов раздумий, изучения работ Хармса и о Хармсе, написания диплома я хоть как-то приблизился к ней, как мне кажется. Но вернемся к «Старухе». «Старуха» — все-таки вещь, допускающая множество трактовок, это повесть и о судьбе-случайности-случае, и о вере и безверии, и о важности чуда, причем чуда потенциального (чудотворец, не совершавший чудес, — писатель, не продвинувшийся дальше первой фразы), и… обо всем прочем. Наверное, все настоящие книги об этом. Но закончу я цитатой.

Я иду в лесок. Вот кустики можжевельника, за ними меня никто не увидит. Я направляюсь туда. <…> Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Легкий трепет бежит по моей спине. Я низко склоняю голову и негромко говорю: — Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Великолепная, жутко-мистическая и сюрреалистическая повесть Даниила Хармса далеко опередила свое время. Ныне она по - прежнему читается с неослабевающим интересом, как любопытная попытка покопаться в человеке, вырвать наружу его страхи и сомнения, препарировать его чувства. Главный герой встречается на улице с безобразной старухой, продающей часы без стрелок. Вскоре мистическая пожилая женщина, неизвестно, по какой причине, появляется в комнате у главного героя, чтобы тут же помереть в кресле. Дальнейшие события - это, в сущности, попытка героя избавиться от мертвого тела. В конце концов, чемодан с мертвой ведьмой похищают в поезде неизвестные... Повесть заставляет вспомнить мистические рассказы Эдгара По, "Окаянную Дженет" Роберта Стивенсона и Ф.Кафку (не уверен, что Хармс его знал). Исследователи также вспоминают "Пиковую даму" А.Пушкина, произведения Н.Гоголя и Ф.Достоевского, повлиявших на повесть Хармса.

Я просыпаюсь утром. Семь часов утра. Мне немножко тяжело, так как я вчера выпила пять стаканов водки, и сейчас во рту сухо. Я иду на кухню и включаю свет. От этого становится тошно. Варю себе горький кофе. Как же я ненавижу работу, особенно в рабочие дни! Сажусь в машину. Часы показывают восемь тридцать. Лобовое стекло замёрзло, а мне холодно. Мне надо ставить машину в светлое место, чтоб лёд таял. Девять часов утра. Я прихожу на работу и включаю компьютер. Боже, сегодня я должна исправить часы. Они меня раздражают, эти часы. Вместо того чтобы они ходили кругом, они ходят вверх-вниз, вверх-вниз. А я ещё должна их счётчиком считать. Гнусно! Я хочу на них напустить столбняк. От их движения мне приходится так много работать. Мне нужно добавить два счётчика с разными значениями, но часы мне не дают. Я хочу считать разное время, но часы-то одни. От всего этого у меня начинает болеть голова. Три часа дня. Мой начальник хочет два счётчика с разным временем к понедельнику. Но откуда мне взять вторые? Боже, дай мне ещё одни часы, чтоб я считала время немножко по-другому.

На этом я временно заканчиваю свою рецензию, считая, что она и так уже достаточно затянулась.