Леда без лебедя

Я — путешественник во времени.
Это не шутка, а скорее, грустная правда. В это трудно поверить, и ты, мой дорогой читатель, быть может удивишься, что я сейчас нахожусь в 1892 г., в богом забытой деревеньке на юге Абруццо, в Италии.
Как так вышло? Всё началось с детства: когда мне было 5 лет, я чудом не погиб, и с тех пор у меня появился дар: путешественника во времени.
Я играл в прятки с котом. Спрятался в бабушкин, нарниев шкаф, герметичный и душный, как чужой сон, которому начинают снится кошмары.
Спасли меня через несколько часов: я лежал (сидя), на подушке, словно бы набитой перьями моих крыльев. Я был без сознания и весь бледный.
Спас меня — Барсик: словно ласковый и чуточку пьяный вор-домушник, он отчаянно ломился всеми четырьмя лапками ко мне и ревел, как комнатный лев: бабушка мирно спала и ей, должно быть, снился цветущий парк, её первый поцелуй, и.. странный, крылатый мальчик на лавочке, кормящий с рук — ласковых львов, словно голубей.

У взрослых тоже есть такой нарниев шкафчик, называется он — книга.
Там тоже можно пропасть с головой, на пару дней и ночей, и тебя быть может будут искать родные и друзья..
И, что самое страшное, в этом шкафчике, тоже можно — умереть.
Аннунцио написал чудовищно-прекрасный роман, со своими фавнами и львами.
Не знаю, как у него так получилось: в романе соединились нежнейший лиризм Тургенева, и мрачнейшие трущобы души человеческой а-ля Достоевский.
Вышел, эдакий Джекил и Мистер Хайд от искусства, словно на вечеринке, Достоевский случайно принял.. ЛСД, и нежно сошёл с ума, называя себя — Иваном, и даже — Львом Михайловичем Толстым, и ночью он убежал бы с вечеринки, босиком, словно Толстой из Ясной поляны.. с очаровательной смуглой женщиной, (ах, эти милые глаза, чуточку разного цвета.. они свели с ума Достоевского!).

Кто-то из читателей рецензии, быть может робко спросит: Саша.. а почему вы решили, что вы путешественник во времени? Где доказательства?
И тут, я, с весёлым энтузиазмом сумасшедшего, достаю из кармана.. кролика.
Шутка. Но согласитесь, если бы я так сделал на приёме у психотерапевта, то вышло бы просто чудесно.
Нет, я достаю из кармана… горсточку белых цветов, осыпавшихся с веточки вяза, мимо которого, в ту ночь, с вечеринки убегали Достоевский и  московская, смуглая красавица.
Шучу. Снова. Всё гораздо серьёзней.

Шутки и кроликов — в сторону (вот тут бы и правда, достать кролика из внутреннего кармана пиджака: вот бы читатели удивились. Послышался быть может, робкий хлопок аплодисментов, и быть может мило улыбнулась бы одна прекрасная женщина в Москве. Или.. мой психотерапевт, читающая эти строки).
Так вот, я уверен, что если однажды будет изобретена машина времени, то путешествовать будет не человек, а — его чувства, как бы просыпающиеся на время, в чужой душе, человека из прошлого, или будущего.
В этом смысле, конечно, искусство — это нечто среднее, между Лимбом, и машиной времени.

Есть люди, как бы бескожие, в своей эмпатии, и обстоятельства жизни и обжигающего одиночества, словно снимают с них,, последнюю кожу души, и они буквально вживаются в душу героев произведений, просыпаясь, как бы замурованные в их душе.
И не всегда эти герои — хорошие. Так бывает в реинкарнации: твои уста — произносят мерзости. Твои руки и сердце, делают чудовищные вещи, причиняя боль и ад — женщине.
В реальной жизни, испытав то же самое на уровне чувств, человек может покончить с собой, не выдержав своей чудовищности, или — убить чудовище, если ты с ним столкнулся в ночи, увидя, как он изувечил женщину.
А что делать нам? Пленникам нарнии? Искусства? Доверчивым эмпатам.. с бокальчиком красного вина, спрятавшихся в шкафу вместе с кошкой?

Убить персонажа книги  — мы не можем, по простой причине: его — нет (почти идеальное алиби! В аду..).
Написать гневное письмо и вызвать на дуэль, писателя Аннунцио — мы тоже не можем: у него почти такое же алиби, как и у его героя — его уже, нет (на этом месте, мой психотерапевт, Венера Кирилловна, мило бы улыбнулась, и.. погладила кролика у себя на коленях).
Что остаётся, нам, эмпатам? Допив третий бокал вина.. искренне протерев глаза, ибо наша кошка на шкафчике, на миг, словно бы превратилась — в кролика.
Шутка..
Вы просто испытываете непреодолимое чувство — убить себя: потому что вы словно бы только что изувечили женщину!

Никогда не замечали, что чтение эмпатами, книг, похоже на какую-то экзистенциальную мастурбацию в аду?
Ты ощущаешь до мурашек и жара в груди, на шее, в ладонях — всё то, что пережил персонаж, более того — два персонажа: мужчина, и изувеченная им, — пусть и духовно, — женщина.
Но ты то не являешься ни тем, ни другой! Они далеко от тебя, на расстоянии — несуществования: эти космические и безмолвные расстояния, мучительно знакомы людям, в любовной разлуке — навсегда.

В некоторой мере, этот роман — дивный кентавр чудовищного вдохновения: это и апокриф Крейцеровой сонаты Толстого, и что-то от Достоевского и Тургенева, и что-то от сна Анны Карениной; маленьких дочек главных героев, зовут — Наташа и Мария, в честь Наташи Ростовой и Марии Болконской.
Уже с первой строки, читатель узнаёт жуткую правду: гг убьёт свою жену, из ревности.
Далее — следует его исповедь. Исповедь — демона.
Я не сразу вспомнил, лишь после второго бокальчика вина, что мне напоминают эти лиловые отсветы ада, в романе: Лолиту Набокова.
Там тоже, было это мерзейшее расщепление личности, и там тоже  — была детская травма.
Простите за тавтологию: детство — само по себе, травма.

И если Гумберт в Лолите, в детстве пережил трагедию гибели девочки, с которой был влюблён, то наш герой, перенёс ад гибели — сестрёнки.
Что-то в нём мрачно надломилось.. запуталось в душе, и к его нежным мыслям о жене, которую он безмерно любил.. примешались кровосмесительные мысли.
Он захотел видеть в жене, лишь сестру.
Иногда это даже мило, когда твоя жена — и нежный друг и сестрёнка и любовница и психотерапевт (господи, пусть мой психотерапевт не читает эту рецензию!).

Беда в том, что гг, словно Франкенштейн, мрачно воскрешал в жене — образ сестры, вытесняя милую душу и личность жены, и.. довоскрешался до того, что.. с сестрами — не спят.
Логично и даже.. нравственно! Правда? На этом месте, если мораль читала мою рецензию, она бы зааплодировала с энтузиазмом идиота, промахиваясь через раз.
Туллио (имя нашего гг), разумеется, стал искать наслаждения и любви — на стороне.
Как там у Тютчева? — Так души смотрят с высоты, на брошенное ими — тело.
Меня с юности изумляло: почему у Тютчева нет стиха.. где бы тело, озябшее тело, смотрело на душу, его бросившую?
Это же ещё более трагично.
Так смотрела Джулиана — на Туллио.

Представьте себе такой ад Эвридики: Орфей, нагулявшись, словно лунатик, весело возвращается в пещеру возлюбленной.. с любовницами!
Пусть и не буквально. И на озябшей и разрывающейся от боли, груди «сестры», рассказывает ей обо всём, как ребёнок, в малейших подробностях.
Те, кто наивно думает, что платоническая любовь — это невинно, благородно и мило — просто никогда не любил, или не был в аду: милости просим..
Платоническая любовь, может стать пещерой Ада в груди женщины. Или мужчины..
Может нужно ввести новый термин: платонический ад?

В романе, изумительно тонко и жутко, обыгрывается миф о Пигмалионе и Галатее.
Аннунцио, как мне кажется, гениально докопался до некой чудовищности, заложенной в саму природу человека, в природу «мужского и женского».
Если закрыть глаза на неё, избегая смотреть в глаза — зверю в себе, стыдливо прятать его от себя и людей, держа на цепи и подкармливая (брезгливо и высокомерно, как это любит делать мораль: простите за тавтологию: мораль — всего лишь разновидность чудовищности).
Ладно, может я погорячился, называя мораль и человечность — чудовищами.
Просто всему своё место, а мораль, человеческое, мужское и женское, стали брать на себя функции, которые уродуют любовь и душу.
Не будем же мы называть хорошим того, кто пленил свою жертву, как Туллио — жену, сыто кормит её, ограждает от непогоды в своём роскошном доме-клетке.. увеча тем самым, её свободу, душу?
Иногда это ещё называется: демократия.

Более того, Аннунцио докопался до какого-то религиозного мышления этого чудовища в нашей душе (словно и в аду есть религия!).
И эта религия ада, увечит и мужское и женское и саму религию.
Замечали, как многие деятели истории, политики, по сути, являющиеся мясниками, имели нежнейший отсвет в душе: любили животных, или музыку Чайковского, Достоевского, Чехова.. кто-то даже искренне верил в бога.
Словно таким чудовищам-нарциссам (не люблю этого штампа, но Аннунцио вывел прям идеальный и чудовищный вид такого Нарцисса, сладострастно наслаждающегося своей интеллектуальностью, в той же мере, в которой многие, наслаждаются своей религиозностью, начитанностью, состраданием, женственностью или мужественностью, не замечая уже этого перекоса и того, что уродуют — душу, ради чего-то мимолётного.).

Для таких людей как Туллио — жизненно важно пленить в своих мрачных объятиях — нечто светлое, будь то любовь, красота, искусство, религия..
Мученица-жена, для Туллио, стала эдаким карманным Христом, карманной совестью, вечно прощающей его мерзость.
Более того. такой нарцисс попадает в солипсизм своей «божественности» и вседозволенности: страдания, которыми он одаривает свою жену, словно бы и создают в её душе ангельское милосердие, её ангельское и возвышенное начало, а без этих страданий, она была бы простушкой, одной из многих.

Не хочется интонировать прошлое, писателя Аннунцио (реально, чудесный писатель, нежнейший друг Айседоры Дункан: в её автобиографии чудесно написано, как он подбивал к ней «клинья», но как человек.. слишком ребёнок, которого штормит и бросает в разные приключения духа), как он заигрывал в фашизмом, и как почти построил на острове, свою мрачновато-лирическую Нарнию, где пропадали люди.
Но в данном случае, гг — Туллио — это какая-то мрачная разновидность социального, любовного фашизма, и даже есть в нём что-то от карликовой тени Великого Инквизитора Достоевского.

Грубо говоря, Туллио, как и современная демократия, говорит: я — чертовски привлекателен и могуществен, у меня есть всё — достаток и власть, современные взгляды на жизнь: я восхитительно заменил собой, устаревшего бога: мне — всё позволено! Все жертвы и горе, которые я несу — оправданы и божественны.
По сути, в романе, грех эстетизма и интеллектуализма, доведён до предельного солипсизма гибели Эго, и тщательно выстроенного «сытого мира», и наш герой становится словно бы персонажем Записок из подполья Достоевского (если бы Достоевский прочитал этот роман.. он бы, перекрестившись, на кролика у себя на коленях, подумал бы вслух: неужели это то, о чём я думаю?

Нет, я не про кролика, а про то.. что ребёнок жены, которого она носит под сердцем, словно бы зачатого в Пещере Эвридики, является — мрачнейшим и совершенно новым в искусстве - Доппельгангером (господи, кто придумал это слово? Пока выговоришь его пальцами на клаве, два раза вызовешь дьявола, один раз — удивлённый призрак Достоевского, одного кролика и.. лёгкий тик под глазом. У Достоевского), главного героя, его адом и.. раем, одновременно Христом и Антихристом (некоторые страницы романа, ещё более жуткие по саспенсу, чем многие моменты Ребёнка Розмари. По одной простой причине: нет большего чудовища, чем человек).
Лучше забрать кролика у Достоевского, от греха подальше. Ещё припадок будет..
Скажем правду: мы часто путаем рай и ад, потому что живём и любим — лишь краешком себя: мужским и женским, человеческим..
Да, этот роман — записки из подполья.. вот только это подполье —  в пещере Эвридики: в изувеченной груди женщины.

Уже в первой строке романа мы знаем, что возлюбленная — убита.
Но мы же — не мораль, и живём не в 3–х измерениях? (скажу больше: многие, прочитавшие роман, искренне удивятся: Саша.. ты опять пил и всё напутал? Джулиана — жива!).
Человека можно убить словом и поступком, но после этого, он ещё будет ходить по земле, сытно кушать, улыбаться чему-то..
Боже.. если вдуматься, мы живём ещё в совершенно варварскую эру, где понятие Человека низведено фактически до плоти, и мы искренне не видим смерти — вне тела, искренне не видим, как увечатся и умирают души в любовных ссорах.

Если будете читать этот роман — уберите подальше все режущие предметы, в том числе и кошку, от греха подальше.
О, Данте, ты заблуждался! Кругов Ада, больше, чем 9!
Рассказать вам об дополнительном круге?
Быть может, круги Данте.. всего-лишь исполинские, тени нимбов мучеников и святых, словно от покачнувшегося фонаря на ветру.
Представьте себе прелестные декорации Аксаковской сказки — Аленький цветочек.
Вместо цветочка — белые цветы, нежнейшей метелью осыпаются с вяза, на плечи и колени женщины, сидящей с томиком Толстого на скамейке.

Туллио, разумеется — чудовище. Разумеется — заколдованное.
Ведь все мы знаем, что плохих людей не бывает, правда?
Почему-то под глазом проступил лёгкий тик, с грацией.. барабашки у эмпатов.
Наше прелестное чудовище, словно в сказке, под светом любви, осознало весь ад своей вины и той боли, какую оно причинило возлюбленной, и.. о чудо! Происходит чудо!
Шерсть на плечах Тууллио.. то есть, чудовища — тает, как снег, рога и копыта мужчины.. то есть, чудовища, распускаются, как почки по весне: на нас смотрит прекрасный принц, голубоглазый итальянец..
Ну прелесть же?
К сожалению, или к счастью, роман писала не Джейн Остин и даже не Аксаков: ах, может тогда, Висконти снял бы по нему более качественный фильм?

Сердце Джулианы, доверчиво раскрывается, как нежный цветок, тому свету и красоте раскаяния, исходящего из груди Туллио: пещера Эвридики словно бы покрывается нежными цветами и бабочками..
Особую пронзительность всему этому придаёт то, что женщине только что сделали операцию и она лежит в постели, тихая и израненная, и в её груди, словно светятся цветы (кстати, любопытная нотка психосоматики от Аннунцио: операция по женской сфере: словно самый пол женщины, подобно нежному цветку, был ранен от холода и равнодушия мужчины).
Её душа и тело сейчас — в любви и в чувстве раскаяния любимого: она всем существом протянулась к нему, словно душа после смерти — к сиянию рая.

И вдруг, мы слышим цокот копыт в спальне.
Снова шерсть растёт на нашем принце, которую он пытается скрыть, и сладострастная улыбка возле окна, читает письмо от.. любовницы.
Он едет к ней.. бросая изувеченную вдвойне, жену.
До этого, Туллио, нежно заботился о ней, прикованной к постели: устранял за ней все её интимные отправления тела..
Чудесно, правда? Может.. и чудовища могут быть — нежными?
Но тогда почему милая Джулиана, хотела выброситься из постели, на пол, словно сброситься в пропасть?
Потому что заметила.. гримасу отвращения на лице любимого.

Это — приговор эстетизму и интеллектуализму, которыми так кичился Туллио: вся бездна души, сузилась у него до нечто прелестного и красивенького, удаляясь от жизни и подлинной любви (по сути, это обратная сторона морали, та же мораль).
Подумалось: ах, было бы здорово, чтобы влюблённые, хотя бы на пару дней, для доверия, сыграли бы в нежную ролевую игру: раненый ангел.
Мужчина, в эти дни, буквально носил бы любимую женщину на руках: мыл бы её, кормил с рук, устранял бы отправления её милого тела, сам бы.. менял ей тампоны, и, стоя на коленях, словно рыцарь при посвящении, держал бы на своей груди милую ножку женщины и брил бы её: ах, словно смуглое и восхитительно гладкое крылышко пробилось из груди мужчины, нежно затрепетав и словно бы толкнув его — на пол, как в небеса: мужчина и женщина — одно целое.
Наверно, это маленький рай, когда любимый тебя принимает — целиком.
О, мой смуглый ангел! Почему мы не успели сыграть с тобой в эту нежную и странную игру, прежде чем расстаться? Может ещё сыграем.. во сне. Сегодня. Хочешь?

Нет, наш Туллио не такой..
Или — такой? Скажите честно: если бы ваш любимый человек, словно в сменах времён года в аду, превращаясь то в принца, то в чудовище, сказал бы вам утром, смущённо пряча тёмное копытце, выглянувшее из-под одеяла: всё, милая, завязал. Сейчас, точно и окончательно превратился в принца! И тут он прячет свою руку, покрывшуюся волчьей шерстью..
Вы бы поверили?
Беда в том, что душа Джулианы — умерла.
Но в настоящей любви, души ведь воскресают, как и умершая любовь: быть может, это не менее чудесное воскрешение, в которое так верил Достоевский в конце света: скажем честно: быть может другого воскресения, мы и не заслужили, и его и не надо: воскресение любви в мёртвой душе — это подлинное чудо, ибо любовь — больше человека, она вмещает в себя всего человека, словно солнечный янтарь — распятого в нём — комарика.

Аннунцио наделил мышление своего героя — грацией Змия, меняющего кожу.. и женщин, как кожу.
Видели эти дивные зигзаги Зорро на песке? След от змеи.
Вот такой же след души Туллио  — на страницах, на ваших.. ладонях.
Давайте скажем честно: в каждом человеке заложен ад и рай, и действительно нет плохих и хороших людей, с точки зрения… вечности.
Беда в том, что человек не пригоден для вечности и чтобы мыслить в этих категориях стабильно: человек должен умереть.
Я к тому, что хорошо иметь в душе эту точку опоры — Вечность, чтобы не потерять Человека из виду. Но должна же быть и нравственная ответственность за чудовищные чувства и поступки.

Наверное, вопрос в стабильности вечных чувств в нашей душе и в их протяжённости: человеческие чувства мерцают и у животных и у насильников и у политиков-мясников: но мы же не назовём всё это — Человеком?
Когда Туллио, извиваясь очаровательным светом и тьмой, перед изувеченной Джулианой, говорил ей нежнейшие слова, искренние слова, которые так любят говорить.. мужчины, мне захотелось максимально дистанцироваться от «мужского» — я ощущал физическую тошноту от самого «мужского начала».
Хотелось стать кем угодно, чем угодно — сиренью на заре, ласточкой, дождём вечерним, травкой в августе… чем угодно, только не этим бредом и мороком — мужчиной, который так легко и самозабвенно может лгать и себе и любимой.
Может мы просто ещё эволюционно слишком юны? В плане души, иначе бы увидели, что живых людей, не так уж и много: большинство, словно призраки, повторяют на своих устах слова людей, умерших сотни лет назад, повторяют их искренние мысли, слова.. уродуя их на своих устах, и эти души словно мучаются на устах призрачных людей, таких как Туллио: он словно ещё и не родился.
Давайте честно: кто из нас, положив руку на сердце, может сказать: я уже родился! Я живу! (трезвым!)
Если бы мы были все живы, то на земле не было бы войн, ссор влюблённых..
Может.. лишь в настоящей любви, мы все чуточку рождаемся заново?

Интересно, с каких пор, человек стал столь изувечен моралью, что душа и слова, тело и душа, поступки и чувства — стали отделены друг от друга?
Что ужасней всего, мы к этому привыкли, как к норме.
Если человек поступает не так, как чувствует.. любовь, его Высшее «я», это же больше, чем смерть всего лишь — тела, не правда ли?
Странно: Туллио, что-то говорит, говорит, раздавленной горем, женщине, словно в мрачном сексе в аду, впускающей в своё тело — тёмную душу Туллио, увеча себя ещё больше, насилуя себя, не подозревая об этом, доверяя до последнего — любимому..

Это всё говорит Туллио, в Италии, конца 19 века, а в 21 веке, в русской глубинке, сижу я на диване, с котом на коленях, и, со слезами на глазах, раздаю себе пощёчины (разумеется, в этот миг я читаю роман Аннунцио. Я же не идиот, сидеть на диване с котом и ни с того ни с сего, давать себе пощёчины, пугая и чуточку веселя — Барсика?).
Прям эффект мотылька. Или.. четвёртого бокала вина.
Для меня, Туллио — это персонаж из некоего Лимба любви. Жутковатый призрак, и сам роман, для меня, вовсе не в жанре «реализм».
Вообще, удивительное дело, как после очередного бокальчика вина, ласково меняется жанр произведения, которое ты читаешь.
Мистика..

В какой-то миг, мне стало так больно читать, что хотелось напрячь все свои силы души и.. попытаться проявиться в той итальянской спальне, залитой лунным светом, и, обняв Туллио и Джулиану, сказать им: что же вы делаете, милые? Зачем так мучаете себя?
Разумеется, Джулиана бы перекрестилась и посмотрела бы с ужасом, на кого-то за моим плечом.
Оборачиваюсь и я, слегка вскрикивая на букву «б». Там стоит смущённый и босой Достоевский, с кроликом на руках..
Тут уже перекрестился бы я..
Я сказал бы им: я — путешественник во времени. Я заглянул на 10 000 лет вперёд. (нет, Джулиана, то, что от меня чуточку пахнет вином, не связано с путешествиями во времени).
То, что вам сейчас видится адом и тупиком, неразрешёнными проблемами, однажды, вызовет у людей лишь грустную улыбку, они просто не заметят этих сегодняшних неразрешимых проблем, из-за которых увечатся души и расстаются влюблённые: а значит, снова умирает бог — пусть и в груди: мне кажется, это тайная эсхатологическая нотка в романе: смерть бога. Ибо где умирает любовь, там чуточку умирает и бог. Или распинается бог, из-за нашей невозможности — любить.

Наверное, главная трагедия человека в том, что он искренне думает, что он подлинный  — в мужском или в женском, в человеческом, а это лишь бесконечно малая часть души и любви, как мимолётное падение цветов с дерева: они прелестны, если.. знать, что они — лишь падающие с Древа жизни — цветы.
Как только мы, как Туллио, или Джулиана, искренне думаем, что Мы — это не душа и любовь, а мужское и женское, человеческое, то эти качества, словно в мрачной сказке, превращаются — в чудовищ.
И тут меня осенило, в одном моменте, когда Туллио общался с изувеченной Джулианой, и они оба плакали и не слышали друг друга, словно между ними — выросла стена до самых звёзд, причём и тот и та — искренне считали себя — изувеченными.
После третьего бокальчика вина, меня часто осеняет..

При всей мотыльковой прелести мужского и женского, человеческого или даже — морали, у них — совершенно туннельное мышление, оно то и называется — роком.
Пока мы мыслим из категорий мужского и женского, человеческого — ад и войны на земле, распятые боги и души влюблённых — будут продолжаться: чудовища будут превращаться в принцев, принцы — в чудовищ. По несколько раз в день.
Пытаться разрешить проблему в политике, или в любовной ссоре, мысля категориями мужского и женского, человеческого и морали, так же нелепо и преступно, как пытаться на Азбуке Морзе, читать стихи Пушкина, забыв про оригинал: всё равно что пытаться молотком, устранить головную боль.
А всего то и нужно, в муке любви, когда кажется, что «Вы» зашли в тупик и проблеме нет решения — сделать шаг, в сторону, от этих понятий мужского и женского, человеческого — шаг, в сторону любви, вспомнив, что Человек — это любовь и душа, для которых нет ничего невозможного.

Но для этого, нужно чуточку умереть..
Чтобы не умирать по 100 раз на дню, в любовной муке: умереть для Себя, для мужского и женского, человеческого, и полюбить Ту, или Того — всей душой, словно Он, Она — это и есть подлинный Ты.
Туллио — не смог этого сделать. Струсил.
Он выбрал иной путь: его возлюбленная — стала живым зеркалом, в котором отразился его лик Чудовища.
Словно герой поэмы Есенина — Чёрный человек, он разбил это зеркало.
По сути, это было экзистенциальное и трусливое самоубийство змеи, путающей себя с солнечной кожей своего отражения: секс и смерть, сплелись воедино, как и положено в аду, и гг толком не знал уже, где секс, а где — смерть, ибо так и не узнал, что такое — любовь.
Лёгкие, как лепестки света — осколки зеркала, повисли в тёмном воздухе, дрожа на незримом ветру.
Джулиана, в муке любви, стала душой Туллио, а он этого так и не понял: он душу свою убил. И не понял этого..
И кто после этого, более мёртв? Любящая до конца — женщина, или.. убивший душу свою, и любовь?
Эвридика вышла из пещеры — голосом, бьющимся под сердцем: ребёночком.
Орфей остался наедине со своим адом, в Пещере своего «Я».
В подлинной любви, нет «я», оно прелестно лишь как трепет цветов на ветру. В любви есть только — Мы.

Очень тяжелая книга. Если бы я хоть немного знала, о чём она повествует, то не взялась бы читать. Но теперь история в моей копилке произведений, к которым я не вернусь и другим не посоветую. Хотя это - всего лишь личное мнение.

Почему "невинным" обозначено заглавие я поняла не сразу. Сначала думала, что слово относится к главному герою, законченному эгоисту с замашками философа, погрязшему в водовороте разврата и прелюбодеяния, аристократу Туллио Эрмилю. Казалось, этим прилагательным он окрестил самое себя, поскольку слишком высоко ценил свои "избранность" мышления, "особенность" мировосприятия и "тонкость" ощущения окружающего. Это делало законным, по мнению героя, прощение самых низких его нравственных прегрешений, заботливо вложенное злой судьбой в руки супруги Туллио Джулианы. Да, молодая женщина прощала, ждала и верила, пока... И вот уже настоящий "невинный" проступает сквозь строчки романа... От этого мурашки бегут по коже, читать становится трудно - кажется, задохнуться можно. А речь здесь будет о том роде противостояния, где самое дьявольское семя человеческого духа произрастает в свою самую уродливую форму.

Какой страшный клубок психологии запутал автор! Сколько ужаса посеял на строчках! И, что самое странное, уровень колебания моральной оценки происходящего набирает у читающего всё более широкую амплитуду... Следует также подчеркнуть, как роскошно написана эта книга! Слог Габриэле д'Аннунцио - дар потрясающего художника. Каждая глава в рамке воображения становится старинным полотном прерафаэлитов - изысканным, утончённым, таинственным... Сильная, страшная, жестокая и такая красивая книга. Ей удалось несколько раз бросить моё сердце под ноги, каждый раз разбивая вдребезги.

Когда рассказчик предваряет историю словами раскаяния, то невольно настраиваешься на самобичевание, вызванное угрызениями совести. Исповедь будет - долгая, эмоциональная, многословная. Туллио отыщет слова и слезы... много красивых слов. В долгом скорбном монологе будет слышно и покаяние, но куда громче звучат слова оправдания. Туллио объясняет свое поведение превосходством ума и исключительным эгоизмом, защищается словами: "я никогда не лгал". Это неправда. Он скрывал свои похождения от матери и брата, но все рассказывал жене, "думая искренностью уменьшить свою вину в глазах этой кроткой и благородной женщины, которую считал очень умной". Уменьшить вину, объявляя, что спит с ее подругами, дерется на дуэли с чужим мужем из-за чужой же жены?

Достаточно этой единственной фразы из яркого многословия почти трех сотен страниц, чтобы сложить собственное мнение о главном герое.
Мне не хочется говорить о Туллио, слишком он жалок и неприятен при всем своем красноречии в попытке оправдаться. Хочется, в который раз, взглянуть на отношения между мужчиной и женщиной. Между мужем и женой. Роман Габриэле д'Аннунцио - классика, он написан в далеком 1892 году (даже не в прошлом, а в позапрошлом веке), но многое ли изменилось?
Герой романа с некоторой гордостью сообщает, что "изо всех сил старался оставаться во что бы то ни стало искренним, в то время как другие в подобных случаях прибегают к притворству". Да, наш герой - исключительный подлец, он устанавливает между собой и женой "договор братства, чистой дружбы", чтобы делиться успехами бесконечных похождений. А что же Джулиана? Она должна была быть сестрой, лучшим другом и при этом верным ангелом. Если муж устанавливает свободные отношения в семье, то договор касается только его. Ее удел - страдать молча.

Увы, и ангел может пасть... Так как рассказчик не смог узнать, что произошло с его женой, то и мы об этом можем только догадываться. Мимолетное увлечение? Попытка мести? Насильственные действия?
И если измену можно простить, то можно ли принять последствия?

Следует отдать должное автору - его стиль отличается изяществом, очень тонко выписаны пейзажи да и характер главного героя получился удивительно емким. Жаль, что это портрет негодяя.
Книга из той категории, после чтения которых можно легко впасть в депрессию.

Впервые познакомился с автором по его "Наслаждению". Тогда было ощущение, что читал кого-то, похожего на Пруста на минималках. Здесь тоже достаточно красивый язык с погружением в искусство. Сейчас было ощущение влияния на автора русских классиков: Толстого и Достоевского. Так и чувствовались элементы романа "Преступление и наказание", "Анна Каренина" и отдельные элементы из "Войны и мира".

В центре сюжета — семейная пара аристократов: Туллио Эрмиль и Джулиана. У них была счастливая любовь. Джулиана заменила Туллио его умершую в детстве сестру. У них родились дочери Наталья и Мария. Явно оммаж в сторону "Войны и мира" Толстого и Марии Ростовой (в девичестве Болконской) и Наташи Безуховой (в девичестве Ростовой), тем более что там они немного упомянули "Войну и мир" в разговоре. Но не всё так просто в их жизни. Сначала муж начал гулять на сторону, потом и жена после одного из предательств изменила. В итоге книга превращается в исследование чувства вины обоих. Ревность, обиды были у обоих, хотя повествование строится от Туллио. Герои исследуют свои "преступления" и получают наказания за совершённое.

И "невинный" тут термин множественный. Есть невинный, который понёс наказание за чужое преступление и сам стал наказанием. А есть невинный, который вроде никого и напрямую не убил, но умысел имел. Диалектика в действии. Только, по-моему, автор оказался шовинистом, так как не сильно сочувствует местной "Анне Карениной" в её "преступлении". Про её чувства в конце почти ничего и не сказано. Автора интересуют невинные мужского пола, но не женского. Толстой хотя бы это отрабатывал погружением в чувства Анны Карениной от её лица. А тут было больше погружение в чувства мужика. Да, и как мне кажется, он тут косячил больше, хотя её вины это не снимает. Хоть бы Аннунцио ситуацию её "невиновности" прописал.

По языку круто — читается легко, отсылки тоже интересные, но Лев Николаевич круче.

Какая высокая цена у эгоизма! Даже сложившись, скинувшись, заинтересованные лица с трудом осилят оплату.
Сюжет очень интимен и секрет его касается только двоих людей - супругов. Одному из них повезло уродиться и воспитаться эгоистом в окружении утонченного обожания. Другой повезло полюбить его, того, кто всецело зациклен на собственных желаниях и переживаниях. Такой явный перевес в сторону одного и того же объекта любви не может закончиться ничем хорошим.
Игра на струнах потокания собственным страстям, принятия жертв в виде смирения близкого человека благополучно приводит к извращенным путям выхода из ситуации. И выйдя из одной ситуации, эти двое со своей перекошенной любовью, попадут в другую. К чему приведет выход из другой и есть ли он вообще, и будет ли в нем любовь и если да - то какой она будет?
Все эти трансформации держат в напряжении читателя. Способны заставлять его то злорадствовать, то ужасаться и будит в нем желание вмешаться окриком, толчком, пощечиной. Оставляет в недоумении - как?…

Роман из тех произведений, по ходу чтения которого и после хочется искать выходы. И находить их, в отличии от героев. Но читать книгу это одно, переживать агонию инстинктов высокородным аристократом это другое. Может быть, кто-то и нашел бы выход, хотя бы с помощью христианского учения, которое спасительно проповедует добро и прощение. Мне вообще кажется странным, что вокруг, хоть в жизни, хоть в книгах, столько церквей, все постоянно в них ходят, молятся, празднуют, а на жизненном перепутье, во время драм, даже затянувшихся, даже мысли не допускают поступить как в той самой церкви учат.
Или может, из агонии этой можно было выйти при помощи другого участника любовных событий - любимой жены. Но что может сделать любящая до самоотречения жена против агонии высокородного аристократа-эгоиста? Только восхищаться и убояться!

Как это страшно, когда любовь ограничена в своих проявлениях одним лишь восхищением и страхом! Ведь объекту любви не всегда нужно лишь оно, даже если объект этот заклятый эгоист. Но он обречен не получить помощи, он обречен на восхищение даже тогда, когда запутался, когда ищет выход. Страшный безысходный расклад с неравной расстановкой сил. Хорошо, что я не знаю что будет с ними дальше. Неприятно знать.

Руки милой - пара лебедей -
В золоте волос моих ныряют.
Все на этом свете из людей
Песнь любви поют и повторяют.

Сергей Есенин.

Андрей Тарковский, заметил однажды о любви, что она для мужчины тяжёлая болезнь, подобная почти апокалиптическому потрясению.
И правда, для женщины любовь - это скорее выздоровление после экзистенциальной боли томления по вечному, это нежная заря нового мира, где в отливе ночи, обнажаются голубые, лиловые камушки планет и лун, тихие ракушки галактик...
Жизнь и любовь для женщины тепло и мучительно-сладко сливаются, и потому, утратить любовь для женщины - сродни утрате жизни и призрачному существовании на девственной земле, светло и каре шумящей дикой травою звёзд.
Для мужчины любовь - это грустная, осыпающаяся звёздами бездна ночи, с лебединым росплеском лиловых крыльев зари.
И вот, по бездне вод, по звёздам, словно в ненаписанном стихе Гумилёва, к нему идёт она, женщина, ангел.
Что для него планеты, люди и самая Земля?
Она словно бы уже кончилась, людей на ней... уже нет, а есть лишь она - любимая.
Но сможет ли он пойти к ней навстречу по бездне вод? Это привилегия женщины, которая умирает и воскресает в любви.

Я искренне не понимаю как можно писать о любви ( для этого нужно чуточку умереть, как иногда бывает в любви - для женщины, и во вдохновении - для мужчин, пропеть лебединую песнь, протянув к небесам, к другой руке, белую руку, словно стройную лебединую шею), которая каждый миг блаженно-разная, как лиственное марево под солнцем, где карие веточки дрожаще и слепо уходят в вечернее небо грустной далью дорог, где хрупким миражом, словно уставшая женщина, присевшая возле дороги в шафранной юбке, колышется на ветру цветком королёк...
Цветок поёт, словно нежный язычник, молится солнцу и ветру, и вот, любовь побеждает законы природы, пёстрый цветок вспархивает в небо, целует небо и солнце своими крыльями-лепестками, а солнце, в каком-то сострадании света, тихо склоняется лилией, намокшей синевой, легко и обморочно кружится над землёй, падает, касаясь счастливого королька...

Я искренне не понимаю, как можно писать рецензию на прозу, поющей стихами, где сюжет похож на прозрачный шёпот теней на стекле от листвы за окном.
Для этого нужно открыть "окно", впустить тени к себе, дабы они зажурчали по твоему лицу, телу, протянутым к ним рукам... для этого нужно создать самостоятельные образы, чувства, дабы чувства, сердце, зашептались тенями в ответ, и тени, соприкоснувшись, поцеловались.
Это не проза, это какой-то медленно струящийся янтарь al dente, солнечно-вязкой каплей стекающий по грозовой коре вечера, вбирая в себя блаженные мелочи жизни: "гусениц, стремящихся в вечность", листочки, муравья, звёзды и... лиловые ноготки женщины, похожие на дышащие крылья мотылька.
Женщина - спиной к прибою вечера, её пальцы - в медовом, солнечном соку, уста любимого - порхают слепым, лиловым мотыльком, вязнут, сладко вязнут в лиловых пальцах, словно в высоких, прозрачных молодых листочках, пронизанных зарёй, обмокнутых в зарю...
Две руки сплелись в небе - две лебединые шеи...

Проза Аннунцио - это какая-то райская флористика желания: ангел-эстет любовался полотнами Боттичелли, Уотерхауса.. вот, крыло проникает в живое марево горизонта красок, срывает цветы на крылатой, матовой дали картин Боттичелли, словно бы размаянной от солнца и склонившейся на землю тихими, синими цветами.
Чем пахнет сердце женщины?
Мне однажды приснилось, что сердце женщины - прекрасная роза.
Я склонился над ней, и женщина, словно туманец вуали, в нежнейшем и безгрешном эротизме, приоткрыв не свою одежду на груди, но самую свою грудь, бледную плоть - при этом она словно бы расстегнула её, а роль пуговок, играли маленькие, лиловые, сладостно-гладкие пульсации, - и вот, прильнув к цветущему, тёплому сердцу женщины, я глубоко вдохнул его сиренево-карий аромат...
Чем оно пахло? вечером, росой, морем и птицей.
Опьянённый ароматом сердца, каким-то алым, большим глотком вобрав его в себя, я поцеловал сердце женщины, тихо коснувшись его, как язычник касается земли, как христианин свершает таинство причащения.
Сердце женщины было бокалом вина, её белое тело - хлебом, к которому в избытке нежности я нежно прильнул губами, оставив прозрачный, тающий след зубов на её шее, под кожей которой тепло и шёлково ласкался, плескался пульс, словно бы смешивая вино и хлеб, солнце и кровь.

Аннунцио пишет, что в одной старой лавке он видел распятие без креста: к чему приложишь его, то словно бы и распято.
Прекрасная аллегория любви, сердца и бога в нашем грустном мире!
Есть в жизни такие мгновения, когда чувствуешь сердце в себе, больше себя, всё твоё бытие словно бы тепло перетекает в сердце, и, беззащитное, бьётся оно навстречу любимому ли человеку, миру ли, ночи...
Лежишь в поле среди ночи... нет тела, одно лишь сердце, распятое среди цветов. Пропустишь стебелёк цветка между пальцев - сорвать цветок в ночи, когда он молится звёздам, когда он доверчиво беззащитен - грех, - и на раскрытой ладони чувствуешь влажный, нежный вес цветка, словно живую стигмату любви: ладонь истекает, сочится ночью, цветком...

Вот, к твоему сердцу в ночи подходит женщина, склоняется... словно вино, берёт стебелёк бокала меж пальцев, ненароком срывает, подносит к устам.
Женщина лежит среди ночи и цветов. На её груди - моё сердце. Смотрит в ветер и звёзды, пальцы, задумчиво перебирают лепестки сердцебиений, чем-то похожие на алые, пересохшие губы...
Слёзы блестят на глазах женщины. Её руки, размётаны крестом среди цветов. Моё сердце - распято на женщине.
Меня в мире не было, никого в мире не было, а была она, и моё обнажённое сердце, и колоски срывающихся звёзд...

Мне снилось, что она тихо сняла моё сердце с груди, словно задремавшего младенца, привстала, на миг замерла в какой-то до боли знакомой позе Пьеты, принесла моё сердце домой, и положила его гербарием между страниц какого-то итальянского писателя, и закрыла книгу - прирученный склеп, где женщина хранит умершие надежды.
Боже, как невыносимо грустно зарыдали звёзды, ветер, цветы!
Словно призрак, я видел свою смерть со стороны, но это не была только моя смерть, это была смерть любви на земле.
Ах, если бы любви, сердце и богов было столько же, сколько и крестов, но нет, их слишком мало, трагически мало: незамеченным призраком я подходил к каким-то теням в ночи, приникал к их груди, но не слышал там сердца.
Я был в опустевших храмах, с заросшими небом и солнцем витражами, и не видел там бога.
Тогда я понял, что любовь на земле умерла, а вместе с нею умерли мир, сердце и боги.

Звёзды перестали плакать, но ещё слезились тихим, радужным светом, как иногда слёзы блестят на ресницах женщины, которая открыв какую-то милую книгу, перестала плакать, улыбнувшись, вспомнив о чём-то нежном.
Вот, женщина прочитала вслух какую-то тёмную, нежную строчку, словно заупокойную молитву, провела пальцами по тихим, бледным страницам, словно по лицу умершего человека, и закрыла книгу, навсегда.

Аннунцио пишет, что когда мы засыпаем, засыпает гениальный волшебник, творя свои звёздные миры.
Но человек не спит с начала мира, ибо сам мир - чей-то тревожный сон.
Сама любовь - сон задремавшего бога, ли, ангела ли.., сон, который видят многие из нас, словно бы на миг пробуждаясь в любви, щурясь карим сердцем на сияние мира, смутно чувствуя в груди такую нежность, равную звёздам, планетам в цвету... в этой нежности сливаются человек и звёзды, словно мир был только что сотворён, он ещё не остыл и сладко прозрачен..

Но почему мужчина иногда плачет во сне? Что ему снится? Может, последний, пророческий сон на Земле, что однажды приснится всему человечеству, озадачив и сведя с ума религии и науки?
Мне снилось, что была в мире женщина, ангел-лебедь, идущий по берегу моря, сквозь века, с карими крыльями за спиной, её душа была блаженно слита с искусством, она сочилась янтарным, медленным светом со строчек стихов, ресниц незнакомки, мелодий, картин Боттичелли и Врубеля.. люди убивали друг друга, себя, порок объял землю и безрассветная тьма спустилась на пылающие города, а Царевна-Лебедь оглянулась с грустной улыбкой на всё это, и ушла в море и звёзды.
А что же мужчины? Что я? В своей суете, гордыне, жестокости, мы прошли мимо неё, не сказав заветное "люблю" незнакомке ли, ночи ли, стихам...

Андрей Платонов где-то писал о боге, мировой душе... возможно, они и правда существовали, может, недолго, в каком-то обнажённом и молящем бытии, возможно, эта мировая душа сидела маленьким насекомым на паскалевой, бредящей на вечернем ветру былинке, но человек прошёл мимо это былинки, или наступил на неё, а возможно, и съел её, в своём ненасытном чревоугодии.
Леда без лебедя...это томление, моление мужчины о женщине, как о последнем, живом и тёплом отблеске мировой души, к которому не только мужчина, но и человечество не сказало однажды "люблю", пройдя мимо него, в своей гордыне, думая, что мировая душа и бог - это нечто иное.
Да, иное, если... если бы мы склонились над той самой былинкой, если бы поцеловали сердце женщины, раскачивающееся в ветре ночи похлеще былинки Паскаля.
Блоковской Незнакомкой душа, красота женщины реет по миру, зовёт нас в туманные, талые дали из синих глаз искусства, любви... Так, обернувшись к нам душой, смотрит на человеческий, закатный мир, врубелевская Царевна-Лебедь.

Совершенно химерический, солнечный градус письма Аннунцио; фресковая размётанность мыслей и образов ( виноградная лоза трещинок времени тянется к солнцу, обвивая краски..).
Образы, отсылки к творениям живописи, музыки, мифов, цветут янтарным обмороком слов, душа мужчины почти сомнамбулически реет над бездной прошлого, времён, сужая бледную скорость кругов, приближаясь к тайне женщины в анималистических образах-метаморфозах коня, собаки, рыбы, быка, лебедя...
С чисто феминистической точки зрения, хорошо было бы не упустить некую оскоминку возмущения: к женщине боги для обладания ими нисходили в образах животных, подчёркивая нечто животное, бестическое в ней, словно бы заходя к женщине с чёрного входа её вожделения, даже и не думая появиться, ошеломить её в невозможном, ангелическом образе, и что с того, что эти метаморфозы суть имена её желаний, защиты и глубинных чувств в полёте символа?
На полотнах позднего кватроченто, ангелы с крыльями лебедя за спиной, словно бы стыдятся их, склонив свой зардевшийся лик придворных поэтов перед Мадонной.
К слову сказать, образ Благовещенья, ангела и Марии, быть может есть смутный отблеск мифа о Леде и Лебеде.
Почему в живописи до сих пор не было изображения сближения Марии и Леды - не понятно, хотя белокрылый вихрь пред Марией - должен был испугать, ошеломить её: кто он - посланник рая, ада?
Тут судорога крыльев и Андрее-Платоновский, Достоевский кошмар насилия над богородицей и образ сокровенной влюблённости Марии в того ангела, что её покинул в ночи. Эту любовь она могла пронести через всю жизнь.

Вот, за тёмным углом строки, время, мысль, обрываются, и душа скитается по временам Фидия, Фра Анжелико, Бетховена... и везде, везде её приметы!
Мысль выплёскивается за свои берега, сливается с мыслями других писателей: Борхес, Гумилёв, Камю, Кьеркегор ( дневник обольщённого), Набоков...( сказав о том, что голова Аннунцио "восхитительно напоминает яйцо", Набоков, быть может, думал именно об этом произведении: Леда снесла яйцо, из которого родилась Елена Прекрасная. Из головы Аннунцио, словно из головы Зевса, выпорхнула уже не птица, но, зеркально отразившись - Леда без Лебедя.
Любители Набокова, зная об увлечении Набоковым творчеством Аннунцио, сладко будет увидеть пересечение их мыслей.

И зеркальная тишина этой мысли у Набокова:

Это образ не только утраченной женщины, но и самой истины, бога, в нашем безумном мире.
Это истина, боль на выдохе, когда я увидел её, мою Леду, на концерте музыки.
Но любить красоту и идеал женщины, облитой светом искусства, больше неё самой, это тот же грех перед жизнью, что и у Достоевского: нужно полюбить жизнь прежде её смысла.
И я был уже грешен перед ней в нашу первую встречу.
Смысл жизни, музыки... порою музыка, смычок, полоснувший по запястью скрипки, исторгает из нас боль, красоту, мы истекаем красотой и болью, а люди оглядываются на тебя, улыбаются, ничего не понимая...
Тогда на концерте я умирал, обретал тайный смысл жизни, пульса, как тепло и ласково набегающих волн музыки, мучительно-сладко накрывающих меня с головой, теряющей меня в мире, словно меня и не было, а было лишь моё чувство, странно блеснувшее на смычке, её глазах, вон в той звезде за окном...

Тайна Леды - тайна и боль самой женщины, жизни: в вечере её ресниц, словно первая, лёгкая звезда, дрожит слеза.
В муфте, на её руках, виден тёмный посверк пистолета...
Она почти не слышит, не понимает музыку, прислушиваясь к чему-то мучительному в себе: женщина - сама музыка, красота, разве может музыка видеть себя?
Потому женщина порой и влечётся к темному, инфернальному, порочно-безобразному, чтобы оттуда, словно с другого берега наслаждения, увидеть себя чистую, светлую.
В ней, в инфернальнице, таились разрушительные, гибельные силы, она словно бы пришла в этот мир чтобы мстить: мужчинам, миру.. себе?
Убьёт себя, и мир без красоты умрёт, пожрёт себя, утонув в самом тёмном разврате и зле.
Убьёт мужчину, мужчин... совратив их, словно сирена, как мальчишку Паоло она совратила, потом его полюбив...

Помните у Данте историю любви Паоло и Франчески?
Словно Адам и Ева, в конце мира останутся она, и её Паоло: больше нет ни одной женщины, ни одного мужчины!
Ах, об этом в тайне, хоть на миг, мечтает каждая женщина: чтобы любимый мужчина принадлежал лишь ей одной, тотально, обречённо...
Её история напоминала мне историю героинь Достоевского: сумрак детства, домогательства отца, больная любовь втроём, и рядом - словно древний змий и колдун, тот, кто влечёт её во тьму, торгует ею, кто связал её с собой чёрной тайной убийства: кто её расколдует, освободит?
Разве настоящего мужчину отпугнёт естество, порок или безумие в любимой? Джон Рёскин, самозабвенно преданный искусству, увидев у своей невесты волосы на лобке, пришёл в ужас и бросил её, т.к. в прекрасных статуях древности женщины были лишены этого...
Ах, лоно женщины - это ладони ангела, в которые он зачерпнул воды вечера...
Порою ладонь женщины, нежно наполняясь какой-то ручной, прирученной ночью и тьмой, покрывает глаза и сердце мужчины, и он сладостно, мучительно тонет в ладонях женщины...
Так я утонул в её ладонях...

Аннунцио был почитателем поэзии Перси Шелли, и потому в его творчестве сладко обнимаются свет и тьма, души влекутся к невозможному, пролетая над адом и раем, а мир задыхается и стонет от любви вод белоснежным, лебединым крылом западного ветра: мир томится по чистой, беззаветной и страстной любви, любовь, душа женщины, невесомо стекает карей капелькой насекомого вверх к небу, по былинке, бледной ряби лебединого крыла и алого, трепещущего надреза в бархатном сумраке воздуха: свеча у окна.
Это боль и томление женщины, жизни - чувствовать себя, красоту вокруг себя, в творениях искусства прошлого, и не мочь ощутить, коснуться себя, измолвившись и распрямившись всей этой поруганной красотою, в мир.

В искусстве миф о Леде и Лебеде пересказывался множество раз: Леонардо, Корреджо, Гюстав Моро, Пушкин, Ронсар ( проказник Ронсар вообще описал нечто танатостическое в своём жарком эротизме сонета:
Et son bec luy mit adonc
Dedans sa vermeille bouche.
бессознательное, тёмное желание мужчины обнажённо взглянуть лицом в лоно женщины, целиком в него погрузиться, сокрывшись в тёплой рассветной тьме, словно его и не было никогда, и он навеки смолк, смолкло насилие, привнесённое мужчиной в мир, опаля однажды тайные уста алой немотой распятого слова.
Но, если честно, фаллический символ шеи лебедя, извивающейся меж колен и груди кроткой, сопротивляющейся Леды, кажется до жути опошленным, т.к. за этим не видно сокровенного томления женщины, Леды.
Образ насилия Лебедя над Ледой, в образе Леды без Лебедя обретает не столько спиритуалистически-мастурбационный мотив холостого зачатия, жара томления в ночи любви на белоснежной ряби смятой простыни, истязания себя в ночи, сколько бесконечной жалости Леды к обречённому миру, т.к. в её одиноких ласках не рождалась Елена, как в мифе, Троя, не была охвачена огнём, мать Одиссея, Антиклея, не утопилась от горя в море, и Парис влюбился.... в кого?

Взгляните в вечер глаз Царевны-Лебедь Врубеля: она манит в ветвистый сумрак неведомого, в бездну крылатую, у неё жалостливая асексуальность к человеческой, холодной и идиотической в своих пороках и фантазиях, плоти, она желает чего-то неземного... зачать ли от солнца, отдаться ли ласкам прибоя, ветра ночного, звезды...
Лебедь - солнечная птица - а возможно и нет, Шелли считал иначе, - а значит, Леда, словно славянская Лебедь-Дева, придя к ночному морю, сбросив вместо одежды оперенье и крылья, ждала среди ночи его, чёрного лебедя, чья шея и голос так сладко похожи на изгибы и шипение змеи.
Словно Лилит, под спелой луною Гекаты, она сбросила перистую чешую своей кожи, роскошно обнажив своё сердце и душу, подставив алое сердце всем ветрам и ласке ночи.

Белое тело, словно отмель отлива... её бледные руки - пенная рябь, прозрачно омывают тело, скользя от шеи и груди, к животу, и ниже...
А где-то там, под ногами, сброшенная чешуя крыльев, колышется и лижет робкой лаской прибоя, голубым языком, словно верный пёс, её белые ноги.
Но что это? Крылья поднимаются, словно два тёмных паруса над бездной, кто-то ступает на бледный берег тела, рыдая, припадает на колени крыльев, крылья целуют белый, лунный, податливо-нежный песок, растекаются по нему, сжимая его руками: два бледных холмика с лиловыми капельками крови сверху ( осколки разбитого бокала из под вина в песке).
Простите... как обычно, желая сыграть на произведении, как на инструменте, на белых клавишах страниц, с тёмными клавишами строк посерёдке, я, кажется, исполняя тайную мелодию произведения, не заметил, что исполнил не Леду без Лебедя, а её зеркальное отражение: Лебедя без Леды....

Врубель - Царевна-Лебедь

Источник красоты жены – муж.
Источник молодости жены – муж.
Вы любите не только предметы, но и тени предметов.
Так и в любви.
Любите не только любовь, но и тени любви.
Василий Васильевич Розанов.
Мимолетное.

Они мечтали, не только о любви , но и о страсти, длящейся до самой смерти.
Всегда. Они любили повторять это слово, доверяя друг другу свои мечты и надежды. Любовь навсегда. Страсть навсегда.Они были уверены, что острота их чувств не онемеет никогда, она будет жива и станет еще более страстной.
Но, увы, иллюзии рассеялись, пламя погасло. На замену пришла изысканная грусть по потере. Быстрой потере. И уравновешенная сестринско-братская дружба.А он мог быть идеальным братом для своей жены.
У Туллио , окруженного вереницей любовниц, эта грусть стала принимать драматические маски, потом фарсовые и все заканчивалось бурлеском.
Чтобы принимать от мужа лишь братские услуги, жена его Джулианна, должна была любить своего мужа отчаянной любовью и жить в безнадежной скорби.
И когда Джулианна заболела от переживаний, от холодного отношения мужа, он , муж, вдруг, отрезвев от братского отношения, понял, что он может потерять ее и с маниакальным желанием все вернуть, с обнадеживающей готовностью начать все сначала, не понимая, как он сможет прожить без светской жизни и ее условностей, чуть приуныл. Он понимал, что не готов к работе над ошибками. Но душа его кричала так сильно вслед исчезающей иллюзии.
Терпеливая Джулианна так и не дождалась взрыва чувств Туллио. Его душа была настороже, она ждала высшего откровения любви. Он реально страдал, понимая, что измученная им жена, может умереть.. Его страдание превосходило его силы. Как они были далеки друг от друга, несмотря на то, что он был рядом с кроватью больной жены.
И вдруг, как гром среди ясного неба!!!. Туллио узнает истинную причину болезни жены.
Здесь я, пожалуй, сделаю многозначительную паузу. Причину узнает каждый читающий это великое произведение Габриэле д Аннунцио, завзятого авантюриста и донжуана, писателя, философа, летчика-аса.
Странное ощущение от романа.
Кто может передать словами то состояние безотрадной пустоты и удрученности, остающейся в человеке после бесполезных слез, после пароксизма бесполезного отчаяния.
Финал крайне отчаянный. Вернется ли счастье в семью? Мне кажется, что осколки такие огромные, настолько изрезавшие мужа и жену, что не веришь в возрождение. И надо ли все это возрождать? Слишком велика цена. Или они за ценой не постоят?

Очень тяжёлое впечатление оставила после себя книга, не смотря на то, что читается легко. Легко из-за языка, а тяжело из-за темы, которую поднимает Автор. В центре романа - семья, в которой любовь и страсть давно умерли, но формально семья существует. Между Тулио и Джулианной теперь пустота, молчание давит каждый раз, когда в комнате остаются они двое и если голоса детей, брата, бабушки, служанки его не нарушат, то молчание прервётся какой-нибудь безыскусной ложью или фальшивыми нежными словами.

Как же поправить счастье двух людей, когда оба слабы и бесхарактерны? Тулио - донжуан и лжец, которого к тому же страшно мучит совесть, жена и прочий семейный быт его не радуют, однако какое-то чувство долга и смирения не дают насладиться вволю плотской любовью на стороне. Джулианна - вечно нездорова, да ещё и запугана, с ней ни поскандалить ни поспорить. да что уж там! Ей даже изменять неинтересно!

И вот однажды эти двое опрометчиво пытаются латать своё счастье.

Не смотря на то, что книга всё-таки заставила прочувствовать всю горечь обмана и безысходности, мне не хватило в ней какой-то иронии, нелепой ситуации, ёмкого словца, персонажа... чтобы разрядить или накалить обстановку. Но, наверно, Автор ставил перед собой иную цель - погрузить читателя в безнадёгу, где нет места анекдотам

В рамках игры LinguaTurris

Знакомьтесь - Туллио. Мужчина, который любит изменять. С одной стороны жена - больная женщина, очень слабая, которой нужна не только физическая поддержка, но еще и моральная, которая действительно любит своего мужа. С другой стороны - любовницы. Их было много. Но непосредственно в романе участвует только одна. И жена Туллио, Джулиана, обо всех этих любовницах знала. Вот вкратце портрет романа.

Изначально нравилось безумно: очень редкая книга читается настолько легко. Здесь, думаю, следует поклониться в ножки переводчику. Связный текст, изумительное знание русского языка. В каждом слове - легкость. А сливаясь воедино, в предложения, они образуют легчайшие облака, которые и переносят нас по всему роману. "Невинный" представлялся мне главным образом исповедью главного героя. И на этом бы я хотела остановиться подробнее.

Всегда поражало, как мужчины смотрят на мир. Конечно, не все! А многие литературные персонажи - что классические, что современные. Муж изменяет с кем угодно - ему можно. А как изменит жена - так ей нельзя. Если Джулиана согрешила лишь раз, то Туллио - в разы больше. И если Джулиана сама себя наказала, то Туллио наказывал остальных, сам же был наказан исключительно муками совести - да и не то чтобы муками, и не то чтобы совести; скорее - он был наказан своими мыслями, которые были направлены абсолютно на иного человека - маленького ребенка, который только-только появился на свет. И здесь как раз получается противоречие: я жене Туллио верила больше, чем ему; ее исповедь я приняла, ее словам "Я люблю тебя" я поверила, но никак не его. Мы имеем дело с человеком больным. Если физически больна жена, то Туллио болен морально, духовно. Это такой страстный ярый червь, который разъедает общество, вообще не понимая, что человек, стоящий напротив него - тоже человек. Об этом вообще все всегда забывают. Ну не хочешь ты, чтобы жена тебе изменяла - так почему сам-то изменяешь?! И ладно бы - изменил, понял ошибку, раскаялся, помолился и все хорошо - так нет! Надо еще и грех несмываемый совершить. В итоге - Туллио я ненавижу, несмотря на всю его "страсть", которая лично мне видится подложной змеей.

Атмосфера странная. Несмотря на темпераменты, достаточно яркие, некоторых персонажей - книга оказалась холодноватой, легкой, как уже было сказано. Какой-то... неземной. Это безумно чувственное произведение. И если бы я оценивала как критик - я бы поставила наивысший балл, потому что душевные мучения, мысли, желание совершить преступление - все это описано идеально! Я не смею сравнивать помыслы Туллио с помыслами Раскольникова, но они очень похожи. Хотя они антитезы. Если Раскольников делал это ради блага, то Туллио - не-е-ет. Здесь ястреб прозорливее. Он боялся. Он не желал. Он ревновал. И опять же тупик - ревность в одну сторону. А понять жену? Никак?

Слабый мужчина винит в своем преступлении изначальной (связи с другими женщинами)... что?! Правильно, половую лихорадку! Браво.

Эмоции, на самом деле, переполняют, поэтому все получается путанно и обрывисто. Сейчас я недоумеваю- а почему поставила 3 звезды из 5? Скорее из-за синего холодного цвета, который так сочетается с последними страницами романа, цветом лица ребенка и открытым окном, в которое пробрался язвительный смертельный воздух.

Татьяна

Прочитано в рамках флэшмоба «Спаси книгу - напиши рецензию! Шестой тур»

Рада, что дочитала до конца. Честно говоря, на первой трети был острый соблазн бросить. Потому что герой подавался кошмарно как-то. ИМХО -- ничего такого невероятного в супружеской измене нет. Но если ты сам придаёшь ей такое значение, что ты -- мужик! -- терзаешься как та инфантильная барышня из бульварного романа... то держи своё хозяйство в штанах и доставай только дома! Вытерпеть слюни и сопли героя было бы тяжко, даже если бы он был женщиной. Этими словами и в этой форме. Но он ещё и мужчина...

Но потом оказалось, что книга -- совсем о другом.

И да: к женской супружеской измене я отношусь так же нейтрально, но ровно до того момента, пока женщина не беременеет. Если бы внутренний монолог героя начался от осознания этого факта, книга тянула бы на твёрдую девятку.
Потому что да: перспектива сделать своим наследником чужого ребёнка и всю жизнь смотреть, как с ним носятся все, начиная от твоей же матери, -- достойна и такого соплежуйного монолога.
Дальше следить за героями было хотя бы любопытно.
Правда, они сложные. Очень уж возвышенно рассуждают и выспренно друг с другом говорят. Но хотя бы понятно, в чём соль.
И кто тут невинный. Собственно, автор подвёл героя под страшный и очень интересный с точки зрения наблюдения поступок. То, как он избавлялся от "пришельца" -- хорошо! Даже не уверена, что я могу припомнить аналогичную тему в других книгах, что делает автору честь.
Ещё бы ослабить герою тугой бабский корсет, и вообще было бы супер.

Ну а что до измен... как говорил Оскар Уайльд: сущая безделица приобретает особое значение, как только начинаешь скрывать её от людей...

Флэшмоб 2025: 33/35.