На фотографии 1920 г. Дягилев, Мясин, Карсавина и Матисс стоят в каком-то поле возле железной дороги, и у них помятый и удивлённый вид. Оказывается, поезд, в котором они ехали, сошёл с рельсов и перевернулся набок:
«Мы стояли на холодном утреннем воздухе, в изумлении уставившись на разбившийся локомотив и рельсы, торчавшие вверх, как поломанный железный забор.»
Думаю, это самое живое описание во всех мемуарах. Ещё душевны воспоминания о детских и юношеских годах: Москва и Звенигород, училище, первые выступления в Большом и Малом театрах, выбор между драматической актёрской карьерой и Дягилевым (правда, выбирал он не два дня, а два месяца)… А дальше началось, за редким исключением, простое перечисление балетов и фамилий (заметила, что женщин Мясин почти всегда упоминает только по фамилии, мужчин – почти всегда по имени и фамилии). Запомнился момент о сотрудничестве с Сальвадором Дали: художник предложил использовать в балете о Тесее и Минотавре настоящую голову телёнка, от которой бы танцоры отрезали куски и ели их.
Леонид Фёдорович Мясин тяготел к полухарактерным, характерным и гротесковым партиям, создал собственный стиль на основе испанских танцев. «Волшебная лавка», «Треуголка», «Прекрасный Дунай», «Парижское веселье» – постановки комические, лёгкие, искрящиеся как шампанское. Ещё он поставил много балетов, что меня удивило, на религиозную тематику (начиная с неосуществлённой «Литургии»). На сцене, как пишет Александра Данилова (неизменная партнёрша Мясина в 1920-40-х, которую он упомянул два раза), Леонид притягивал к себе взгляд, всегда оставался солистом и танцевал страстно. Страсти я не вижу. Например, в Лифаре или Чабукиани огонь ощущается даже через старые фото. Мне кажется, весь темперамент Мясина, если можно так сказать, направлен внутрь себя.
Мне очень понравилось, что Мясин никого не опплевал, я в мемуаристах это ценю. С другой стороны, Леонид Фёдорович сгладил все углы. Что Мясин пишет об уходе из Русского балета в 1921 г.? Что он самостоятельная творческая единица и хочет независимой работы, что через столько лет естественно, что их творческий союз подошёл к логическому финалу (никакого личного тут нет совсем). Что Мясин пишет о своём возвращении в 1925? Словно он вернулся в семью, все обрадовались и вместе пили чай. Ага, например, Соколова вспоминает, с какой «радостью» его встретили, а Дягилев с ним практически не разговаривал. Но лучше так, чем злобствовать.
Впрочем, о поступках, показывающих себя не с лучшей стороны, Мясин тоже не упоминает (в книге в принципе мало о жизни и много о работе). Кроме одного. В октябре 1939 г. Мясин, чтобы не сорвать сезон в США, один отплыл через океан, по большому счёту, бросив труппу, и в Нью-Йорке начал репетировать с местными артистами. Раз он об этом написал, то не посчитал ситуацию нехорошей, а для меня штрих к портрету.
Леонид Мясин в воспоминаниях большинства современников остался человеком холодным, сдержанным и скупым. Зарабатывал Мясин хорошо. У него были дома в США и во Франции, на итальянском острове Ли-Галли отстроил виллу с башней. Леонид Фёдорович хотел создать на острове театр и творческую студию, но не удалось. В 1961 г. Мясин с семьёй приезжал в СССР, и даже хотел, чтобы его сын поучился в том же хореографическом училище, который закончил он сам. Я не поняла, почему Мясин пишет, что его родители похоронены в Звенигороде: его отец умер на Ли-Галли и похоронен в Позитано.
Книгу Мясин посвятил памяти Дягилева:
«Хотя я дважды уходил из его труппы, он оказал на меня глубочайшее воздействие, и я всегда восхищался им и помнил, скольким ему обязан. Я был в неоплатном долгу перед ним, именно он повлиял на мою артистическую карьеру. Я не знал ни одного человека, обладавшего подобным гением распознавания и поддержки талантов. Более чем кто-либо из его поколения он понимал, как важно использовать в балете живопись, музыку и поэзию высочайшего уровня. Безупречный вкус и знание дела часто заставляли его прибегать к резкой критике, но она была на пользу артистам.»
Для меня Мясин как был человеком-загадкой, так и остался.
8 понравилось
