Эвтерпа, ты? Художественные заметки. Беседы с артистами русской эмиграции. Том 1. Балет

Мы с [Нуреевым] стали довольно близки. У него были чудесные глаза, чистый, детский взгляд. Он говорил: "Тяжело, когда Бог дал тебе дар, вложил в тебя интерес ко множеству вещей, а к жизни не подготовил". Это, действительно, крик души, потому что этот человек хотел всё знать, всё перечитать, всё увидеть, душа его была распахнута для красоты, а поскольку воспитание, полученное в детстве, не дало ему навыков обращения с людьми, он общался с ними как умел. Было трогательно, когда он раскрывался в своей истиной сущности, но иногда бывал невыносим - не по злобе, а от отчаянья, что не умеет выражать себя привычным для нас языком. Однажды Рудольф попросил познакомить его с Борисом Кохно, которого я хорошо знала.
<...>
Я пригласила их обоих, Кохно у Нуреева, позавтракать у нас дома, но Борис, посмотрев на него, пришёл в ужас: "Что это за человек, который не говорит ни на одном языке, - даже русский у него неправильный". Нуреев же, наоборот, очень растрогался, что видит Кохно, хотел его о чём-то расспросить; а Борис делал вид, будто не понимает, всё время переспрашивал "Что? Что это? Это вы о чём?". Рудольф, конечно, чувствовал его отношение, но как ему хотелось разговаривать! К тому же он сделал faux pas: когда речь зашла о коллекции Кохно, он сказал, что мог бы что-то у него купить, и тот ответил "Never - over my dead body". Борис потом уморительно изображал его ломанный английский: "I want this, and I want that. I'll buy this, I'll buy that..."
Рудольф очень страдал оттого, что у него нет инструмента для общения - обыкновенного языка, внятного для людей, которые ему интересны. И многие просто не понимали, что для него повседневная жизнь - непрерывная борьба. И эта невозможность адекватной коммуникации, к которой он оказался не подготовлен, составляла его личную драму. А Миша Барышников - тот, наоборот, очень быстро освоился на Западе. Миша, конечно, гораздо умнее Рудольфа, Рудольф же более эмоционален.

Гилен Тесмар, 2003 год.

Летом [1961 года] в Довиле, куда я решила поехать с дочерью, гастролировал "Балет маркиза де Куэваса", а с ним - Рудольф Нуреев, незадолго до этого оставшийся на Западе. Оказалось, он стоит в той же гостинице "Нормандия", что и я. В первый же день он ко мне подошёл и пригласил на свой спектакль. Его танец меня поразил - он, безусловно, принадлежал к плеяде великих русских танцовщиков: даже Эрик Брун туры делал вдвое медленнее. После спектакля мы пошли в бар, и он мне признался в своём восхищении Эриком, которого видел, однако, только в фильмах. Мечтой его было танцевать с Марго Фонтейн. Рудольф произвёл на меня впечатление и как танцовщик, и как человек: дикость уживалась в нём с беззащитностью, самоуверенность - с неуверенностью в себе, но при этом он обладал железной волей. Но больше всего впечатляла его увлечённость танцем и неподдельная тяга к культуре во всех её проявлениях. Мы встречались с ним каждый день. <...> Рудольф продолжал без умолку говорить о Бруне, и я решила ему позвонить. Эрик сначала не поверил, что рядом со мной находится Нуреев собственной персоной. Через несколько дней мы вместе с Руди вылетели в Копенгаген, где я представила его Бруну. Мы с Эриком начали готовиться к спектаклям, а Руди тем временем занимался с Верой Волковой.

Вскоре после спектакля, который увенчался огромным успехом, Волковой позвонила её преданная ученица Марго Фонтейн, которая, прослышав, что Нуреев в Копенгагене, просила передать ему приглашение выступить на её гала-спектакле в Лондоне. А через несколько месяцев они вместе танцевали "Жизель".

Мария Толчиф, 2005 год.