Эфирный тракт

А ежели б в тылу имелась достоверная любовь, тогда бы каждый пешком пошел хоть на луну.

Уволили Пухова охотно и быстро, тем более что он для рабочих смутный человек. Не враг, но какой то ветер, дующий мимо паруса революции.

В городе бесчинствовали собаки, а люди, наверно, тихо размножались.

- Царь и богатые люди не знают, что сплошного народу на свете нету, а живут кучками сыновья, матеря, и один дороже другому.... А сверху глядеть - один ровный народ, и никто никому не дорог! Сукины они дети, да разве же допустимо любовь у человека отнимать? Чем потом отплачивать будут?

- То-то я и шапки с тобой из ветошек леплю - вошь на чужой башке утепляем! А был был дурак - я бы в окопах под царём и отечеством лежал.

- Иван Федотыч, вашей обуже восьмой год идёт - и как вы её терпите? Когда их на фабрике сшили, с тех пор дети выросли и грамоте выучились, а многие померли из них, а сапоги все живут... Это непостижимо!...

Маевскому надоела война, он не верил в человеческое общество — и его тянуло к библиотекам.
«Неужели они правы? — спросил он себя и мертвых. — Нет, никто не прав: человечеству осталось одно одиночество. Века мы мучаем друг друга, — значит, надо разойтись и кончить историю».
До конца своего последнего дня Маевский не понял, что гораздо легче кончить себя, чем историю.

Всю ночь шел поезд, — гремя, мучаясь и напуская кошмары в костяные головы забывшихся людей.

Пухов шел, плотно ступая подошвами. Но через кожу он все-таки чувствовал землю всей голой ногой, тесно совокупляясь с ней при каждом шаге. Это даровое удовольствие, знакомое всем странникам.