Цитаты из книги Эфирный тракт

Дорога ожидала дальняя, и стражники были добры, чтобы не тратить зря душу на злобу.

- в шагу человека один аршин больше не шагнёшь; но если шагать долго подряд, можно далеко зайти, – я так понимаю; а, конечно, когда шагнёшь, то думаешь об одном шаге, а не о версте, иначе бы шаг не получился.

В узкое окно он всю ночь видел роскошь природы — звезды — и удивлялся этому живому огню на небе, горевшему в своей высоте и беззаконии.

Кому первому отдаст женщина свой поцелуй, того она помнит всю жизнь.

Потянулась великорусская зима. Епифань засыпалась снегом, окрестности окончательно замолчали. Казалось, что люди здесь живут с великой скорбию и мучительной скукой. А на самом деле — ничего себе. Ходили друг к другу на многие праздники, пили самодельное вино, ели квашеную капусту и моченые яблоки и по разу женились.

Бертран дремал, и тонкая живая печаль, не переставая, не слушаясь разума, струилась по всему его сухому сильному телу.

То мне отрада, что под косой жены живет горячий мозг!

Он слегка подремывал и каждую минуту терял себя в дебрях сна и возвращался оттуда.

И выписывал бумажку, стараясь так знаменито и фигурно расписаться, чтобы потом читатель его фамилии сказал: товарищ Шариков — это интеллигентный человек!

Квартиры Пухов не имел, а спал на инструментальном ящике в машинном сарае. Шум машины ему совсем не мешал, когда ночью работал сменный машинист. Все равно на душе было тепло — от удобств душевного покоя не приобретешь; хорошие же мысли приходят не в уюте, а от пересечки с людьми и событиями — и так дальше. Поэтому Пухов не нуждался в услугах для своей личности.

Пухов уже привык к своей комнате, ему казалось, что стены и вещи тоскуют по нем, когда он на работе.

Коммунизм — не власть, а святая обязанность.

Кто странствовал только по России, тому не оказывали почтения и особо не расспрашивали. Это было так же легко, как пьяному ходить в своей хате. Силы были тогда могучие в любом человеке, никакой рожон не считался обидой. Никто не жаловался на власть или на свое мучение — каждый ко всему притерпелся и вполне обжился.

Пухов ехал с открытым ртом — до того удивительны были разные люди.

С ним всегда так бывало — почти бессознательно он гнался жизнью по всяким ущельям земли, иногда в забвении самого себя. Люди шумели, рельсы стонали под ударами насильно вращаемых колес, пустота круглого мира колебалась в смрадном кошмаре, облегая поезд верещащим воздухом, а Пухов внизывался в ветер вместе со всеми, влекомый и беспомощный, как косное тело.

На стенах вокзала висела мануфактура с агитационными словами: В рабочие руки мы книги возьмем, Учись, пролетарий, ты будешь умен! — Тоже нескладно! — закричал Пухов. — Надо так написать, чтоб все дураки заочно поумнели!

Он был живым доказательством, что глупость есть лишь преходящее социальное условие.

Все его называли Пашкой, потому что он был глуп, как грунт или малолетний.