Окно на тот свет

- Что нибудь выпьете, пока будете ждать?
– Сухой мартини пойдет.
– Мартини. Очень, очень сухой.
– О'кей.
– Вы его будете есть ложкой или ножом и вилкой?
– Нарежьте соломкой, – сказал я. – Я просто погрызу.

— Вы достаточно опытный детектив и знаете, что в делах об убийствах люди всегда лгут.
— Как же вы собираетесь определить, что я прекратил лгать?
— Как только вы начнете рассказывать то, что лас удовлетворит.

— Морни опасен для женщин?
— Не будь викторианцем, старина. Женщины в наше время не считают это опасностью.

Мое лицо оцепенело от сосредоточенных раздумий или от чего-то еще, от чего цепенеют лица.

Улыбка его была незаметна, как старая дева на балу у заезжей знаменитости.

Вы - как радио: говорите много, а толку мало

Когда их домик исчез за поворотом, у меня возникло такое забавное ощущение, будто я написал стихотворение и оно было прекрасным, но я потерял его и никогда больше не вспомню.

Презрительно кривить губы он не стал только потому, что они были презрительно скривлены еще при входе.

— Я не очень больно вас ударил?
— Жизнь бьет больнее, — буркнула она.

Красивая, плохо воспитанная и не очень умная девчонка, слишком далеко зашедшая по пути нравственного падения и никем не остановленная. К чертовой матери всех этих богачей! Они вызывали у меня отвращение.

Золотое сердце, но все золото упрятано глубоко и надежно.

- Голова у человека может трещать не только с похмелья. У меня она трещала от женщин. Меня тошнило от них.

- Капля камень долбит.

— И вы уходите… просто так. Я ведь даже… даже не поблагодарил вас. Человек, которого я, по существу, не знаю, рискует ради меня… Не знаю прямо, что и сказать.
— Я всегда так ухожу. С беззаботной улыбкой, небрежно кивнув головой. Искренне надеюсь никогда больше не видеть вас.

– Марлоу, – сказал он еще серьезней, – я очень постараюсь, конечно, но вряд ли смогу полюбить вас.
– Я визжу, – сказал я. – От ярости и боли.

Ему было лет пятьдесят, и только спокойный, немигающий, твердый взгляд светло-голубых глаз выдавал в нем полицейского. Такой взгляд, сам по себе совсем не тупой, покажется тупым всякому, кто не служит в полиции.

Французский писатель, знаток дегенератов.

Со стеклянных, покрытых испариной стен и крыши, падали большие капли воды и разбрызгивались на растениях. Свет был странного зеленого оттенка, как будто пробивался через наполненный водой аквариум. Орхидеи заполняли все свободное пространство; это был настоящий лес, состоящий из неприятных мясистых листьев и стеблей, похожих на свежевымытые пальцы трупов. Цветы пахли одуряюще, словно кипящий под крышкой спирт.

В лифте на деревянном стуле сидел старик с отвисшей челюстью и водянистыми глазами. Казалось, он сидит там со времен Гражданской войны, из которой вышел к тому же весьма потрепанным.
Я вошел в лифт и сказал: «Восьмой». Старик с трудом задвинул решетки, и лифт, трясясь и грохоча, пополз вверх. Старик дышал так тяжело, будто волок его на собственной спине.