Иностранная литература №11 (2012) Франция

«То, что он не умер вместе с остальными, лишало всякой законности его высказывания на личные и другие, такие же незначительные темы»

Нууууу я не знааю!!!! (капризно, мигренисто, стервозно, истерично, лошадь и немного нервно, «Захаааар!» - как прочтёте уж) Я не знаю кто такой Лутц Бассман, он же Антуан Володин, он же Мануэла Дрегер, он же.. Изольда Меньшова.. она же Валентина Понеяд (а ну-ка проверь). Никого не знаю, но мне уже никто не нравится, особенно учитывая, что они все живут в одной голове. Не знаю в чьей! Но им явно тесно — и они хотят вторгнуться в мою, провести зачистку, выжечь напалмом мирное коренное население в стадии гомеостаза и воцарить там ПОСТЭКЗОТИЗМ! Я не знаю, что это! Пжалста, нинада! Я не знаю зачем столько восклицательных знаков! (годовой лимит почти исчерпан, и где мне их брать теперь? Под 11% у Маяковского?! Больно жирно. Да и не разговариваем мы с ним давно) И если б я знала, что из бэд-трипа положено выходить через такую вот книжку, я б ещё недельку не выходила, пока не откроется другой портал. Но я ж не знала! А теперь уж все схлопнулось — назад дороги нет — позади зеркало тарковского, зона стругацкого (или наоборот) и пепел каутского стучит в сердце. Вся в саже, прахе, тлене, мазуте, тухлой и глухой сталкерской воде птичьем помёте, всклокоченных вонючих перьях, и радиационный след стелется — но по эту сторону добра и зла. Соблюдайте дистанцию!

Уф, попустило.. Теперь другие знаки. На самом-то деле, мне обычно начхать на авторские права. Авторское дело маленькое: поставил точку и всё — текст уже тебе не принадлежит. В лучшем случае издательству «Вечность» (А какие там, позволь спросить, гонорарные ставки? - как справедливо интересуется писатель А. Волос). Поздно приходить к читателю в кошмарах и комментариях на тему, что ты там хотел сказать, а тем более приводить с собой толпу своих доп. сущностей (в очередь, сукины дети!) — мы уж теперь сами как-нибудь тут. Творец, висящий над душой, не очень-то позитивно влияет на свободу воли, да и незамутненное восприятие события-текста тоже. Но перед нами случай особый, то есть рядовой для совриска: смотришь ты, допустим, на картину (арт-объект) в прохладном гулком лофте, и вариантов развития мысли количество ограниченное. Раз: нихъя не понятно, но очень интересно. Два: я тож так могу. Вот так вот все не-хочу-думать-чем чёрным забрызгать, а сверху чучело птички приколотить. И надпись: «Это не птичка». И подпись: ….Но тут набежит перепуганный искусствовед: «Не-не, так нельзя, - говорит, - надо чтоб имя было «культурно гибридное», а то как же тогда «расшатать решётки языков ради торжества и провала, провала и торжества наднациональной литературы униженных и притесненных». Отойдите, гражданка, концептуализма на вас нет! Соблюдайте дистанцию. Подпись: Варвалия Лоденко, она же Лутц Бассман, она же Антуан Володин. Да, и вот вам буклет с комментариями. Точки мы не ставили — у Маяковского дорого брать.»

Зря я, конечно, тот буклет прочитала... Антуан Володин — буду, все же, считать его корневой сущностью, утомилась — картинки рисует до примитивности простые, хороший писатель: он пугает, а нам страшно. И душно. И липко. Хотя, казалось бы, что: обычный черный квадрат постапок. В потерянном во времени, в метапространстве и в пасти безумия безымянном мире — в мире живых позвоночных - есть телевизоры, а в них «ксенофобы-журналисты» ,«развлекатели-милитаристы» и белый шум, в двери то и дело звонят продавцы «Бардо Тхёдол» и карманных «Некрономиконов» («Не хотите ли поговорить о Говарде нашем Лафкрафте?» - спрашивают, должно быть), по искореженным напалмом развалинам скачут чумазые святые, выкрикивая непристойности, в гетто прячутся прекрасные недочеловеки - без крыльев, но с прочими монструозными мутациями — «самцы, самки или того хуже», последние «уйбуры», последние русские, ещё другие существа новой формации — в медицинских масках на брезгливых физиономиях, там малярийно-болотистые рынки органической еды на ином берегу — туда довезёт на пароме Ной-Харон, если сможешь доказать, что ты навозная муха, и вовсе не хочешь примкнуть к мировой революции и увидеть «начало эгалитристской эры», сям — приобретшие эшеровскую геометрию высотки на проспекте Братьев Самагон: с гнездами вонючих орлов на крышах — можно отгонять их, если сохранилось стремление к «социальной интеграции». Но надо торопиться — незримые «официальные гоминиды», с глухих, как крышка люка, небес то и дело бесцельно применяют загадочное оружие античеловеческой силы, после которого остаются только черное пространство между сном и смертью, сумрачное пустозвучье, тошнотворный хаос, химически стабилизированная жуть и омерзительно чавкающий под руками гудрон, в который ты неминуемо превратишься. Вжууух! Всё, не успел. Никто не успел. Вечность пахнет нефтью — какие уж тут гонорарные ставки?

Никто не успел. Никого не осталось. Сгорели все. Остались говорящая мертвая птица, говорящая неполиткорректная кукла, воспоминания, ведущие в никуда, и говорящий Гордон Кум (он тоже не успел), который их вспоминает, медленно погружаясь в мерзкую жижу, которая была его семьей, которая была его друзьями, которая была его домом, которая была его городом, которая была его жизнью, которая смерть, которую вспоминает Кум. Валяется в смерти, копается в смерти, в постэкзотическом бреду извазюкивается в смерти с головы до ног. Эх, помыться бы! Но нельзя — и не потому что клише, вода ядовита или Андрей Арсеньевич не позволяет — мёртвые обидятся, неуважение к мёртвым. Мёртвых надо старательно размазать по себе и рассказать эту книжку: всё в этой книжке — сказки для мёртвых. Даже не сказки — анекдоты и побасенки, чтобы рассмешить мертвецов. Мёртвым лишь бы поржать.. Не, ну а чё? Никаких других забот не осталось мёртвым: мертвецов — и тех хоронить не надо уже. Поздно. Никто не успел. А теперь сказка.

Сумерки окрашивались черно-фиолетовым, черно-фиолетовым, черно-аспидным, черно-вороным, Сумерки окрашивались черным. И наступали.

Долгий-долгий план. Голоса за кадром нет. Ветра тоже.

И вот стоишь в сумерках и с буклетом — а там мелкий шрифт, не видно дальше. Драгоценный искусствовед, разъясните, пжалста, пока я не влезла в препинательные долги, а? Совершенно непонятно мне зачем Лутц Бассман, он же Ольга Зайонц, подвергает своё дегенеративное человечество всем этим превратностям апокалиптического восторга, если заранее решил — быть вам всем смердящей лужей, без вариантов ваще? Грозное предупреждение? Антивоенный манифест? Но, позвольте, что за антивойна может быть у самоназванного «воина-поэта»? Тогда война? Но за и против кого? Ни та, ни другая сторона: ни окончательно выродившееся добро, ни офигевшее сверхчеловеческое зло — не вызывают желания немедленно примкнуть или хотя бы посочувствовать. Ну разве что на уровне: «было живое — стало мертвое, было твёрдое — стало жидкое и газообразное». Трансгуманистическая война? Тогда какие будут рац. предложения? Не будет? Океееей….А птичку зачем приколотили? Птичку жалко. Или это не птичка? Или вот ещё вопрос (влезла-таки), и идите уже, куда шли: Антуан Володин - он переводчик с русского на французский — не мог сам свою книжку обратно перевести? Кто такой Валерий Кислов — он же? Не очень-то постэкзотично.

«Разбирается в русской литературе»… А я растворяюсь в кислоте, хуле… Как и любое белковое позвоночное.

Конец. Точка.

Журнал «Иностранная литература» в номере, посвящённом современной французской литературе (№11 за 2012 год), опубликовал новый роман Жана Эшноза «Молнии» (2010) в переводе Ирины Волевич. Роман невелик по объёму – занимает всего 77 страниц журнала, в которые уместилась одна человеческая жизнь от мига рождения до смерти. При чтении иногда возникает ощущение, что это сценарий фильма, однако тонкий, ироничный стиль не даёт оставаться в этом заблуждении надолго. …Около полуночи, под звуки ужасающей грозы родился мальчик, названный Грегором. Это случилось в неназванный год доэлектрической эпохи в глухом уголке Юго-Восточной Европы. Уже скоро Грегору предстоит превзойти большинство современников как ростом, так и уровнем интеллекта, и постичь сокровенные тайны электричества.

…Грегор обладал даром представлять себе несуществующие вещи так, словно они уже реально существуют, видеть их столь детально, что в процессе изобретательства мог обходиться без эскизов, макетов и предварительных испытаний. Каждую свою идею он считал осуществимой, и единственный риск, которому он подвергался и, возможно, будет подвергаться всегда, — это риск принять свои проекты за осуществившуюся реальность. И еще: поскольку он не желал тратить время впустую, все его будущие изобретения не имели ничего общего с аксессуарами, мелочами и тривиальным бытом. Грегор никогда не снисходил до усовершенствования какого-нибудь дверного замка, консервного ножа или зажигалки для газового фонаря. Уж если ему в голову приходили новые идеи, то неизменно высокого и очень высокого порядка: космических масштабов, в интересах всего человечества.

Скупо описав ключевые моменты юности своего героя, автор приводит его в Америку, на предприятия Томаса Алвы Эдисона. И здесь читателю становится ясно, что под именем Грегор выведен никто иной как гениальный Никола Тесла…

Дальше...

Оказывается, «Молнии» были задуманы Жаном Эшнозом как заключительная часть «биографической трилогии». Первая часть трилогии («Равель») посвящена последним годам французского композитора Мориса Равеля, вторая («Бег») – чешскому спортсмену-бегуну Эмилю Затопеку. Но в процессе работы над «Молнией» соотношение «биографической» и «художественной» составляющих изменилась так, что сам автор назвал третью книгу «художественным вымыслом, не отягощённом биографической скрупулёзностью», о чём и поведал в интервью газете «Юманите»:

…В этом романе я хотел проявить себя в большей степени как сочинитель. Это была одна из причин, по которой я не оставил подлинное имя персонажа. Меня очень смущало, что Никола Тесла под своим настоящим именем будет участвовать в эпизодах, которые … полностью вымышлены [ИЛ, 2012, №11, с. 145].

Конечно, это объяснение не помогает понять, зачем Жану Эшнозу понадобилось переименовать Николу Тесла в Грегора (фамилию ему он не удосужился придумать). Мало ли произведений, в которых известные люди под своими настоящими именами помещены в вымышленные ситуации? Но автору виднее. Тем более, Эшноза интересует не столько жизнь Теслы как учёного, сколько трагедия его личности. Поэтому объём информации, посвящённой открытиям гения, не превышает того, что можно почерпнуть из «Википедии». Наверное, по той же причине события в романе лишены точных датировок, хотя даты поддаются приблизительной идентификации благодаря упоминанию знаменитостей и мировых событий. Впрочем, в одном месте текста точно указан 1900 год – видимо, писателю было важно обозначить рубеж столетий. …Тем временем самоуверенный, тщеславный, но некоммуникабельный молодой человек, постепенно превращается в успешного и эксцентричного учёного. Грегор элегантен, любит роскошь, склонен устраивать шоу из каждого открытия. А открытия даются ему настолько легко и в таком количестве, что он, как правило, не особенно заботится об их внедрении.

…В последующие десять лет у него будет возникать множество, великое множество новых идей одновременно. Однако его мания мгновенно и непрерывно осмысливать суть явлений мешает остановиться на одном из них и довести дело до конца. Слишком много проектов сталкивается у него в голове, чтобы он мог разработать их поочередно, найти им практическое применение и воспользоваться их рыночной стоимостью. Не то чтобы он не осознает ценности своих изобретений, напротив, просто у него нет времени ими заниматься. Он успевает только кое-как оформить очередной патент, устроить громкую шумиху в прессе и, тут же позабыв об этом, заняться чем-то другим. Вот почему трудно утверждать, что Грегор является автором изобретений в полном смысле этого слова; скорее он представляет их интуитивно и вбрасывает в общество идеи, которые позволят когда-нибудь воплотить эти изобретения в жизнь. В этом и кроется его коренная ошибка: он слишком спешит, тогда как ему следовало бы задержаться хоть ненадолго на одной такой идее, осмыслить ее, развить и довести до логического конца, тем более что всякий раз речь идет об изобретениях, имеющих большое будущее. Судите сами. Радио. Рентген. Сжиженный воздух. Дистанционное управление. Роботы. Электронный микроскоп. Ускоритель частиц. Интернет. О мелочах я уже не говорю. А ведь общеизвестно, что идеи витают в воздухе и все люди думают одновременно об одном и том же. Ну если не все, то наверняка найдется хоть несколько человек, думающих точно так же, как вы. Причем среди них уж точно есть кто-то один, кто не только генерирует те же идеи, но еще и более терпелив, усидчив, компетентен или попросту удачлив и не разбрасывается, как Грегор, а посвящает всего себя решению своей задачи и добивается успеха, опередив соперников. В результате именно он считается первопроходцем и присваивает идее свое имя. А затем представляет ее на рынке, торгует ею и получает с нее прибыли.

В конце концов Грегор терпит финансовые неудачи, его проекты не окупают себя, идеи зачастую оказываются плохо продуманными или, в лучшем случае, неоригинальными:

...В глубине души Грегор знает, что эти идеи — лишь перепевы прежних озарений, что они уже слегка устарели, что хорошо бы найти что-то новенькое — и он находит. В эти годы, когда война начинает постепенно угрожать всему миру, ему приходит в голову мысль, которой он очень гордится…

Но мир уже не прислушивается к Грегору так, как десятилетия назад. И спустя ещё десяток лет он умирает, в бедности и одиночестве, которое разделяют с ним только голуби… Любовь к голубям – одна из причуд Николы Теслы, наряду с многими другими. Перечислять его странности можно долго. Мизантропия. Навязчивая боязнь инфекции. Стремление подсчитывать всё подряд, вплоть до съеденных за ужином кусков и выпитых глотков (без чего не наступает ощущение сытости), но только не деньги. Нелюбовь к драгоценностям, особенно женским серьгам, хуже которых могут быть только серьги с жемчугом. Но в «Молниях» больше всего внимания уделено голубям. …Голуби возникают почти в самом начале романа, появляются эпизодически в ходе повествования, а к концу заполоняют и страницы, и остаток жизни Грегора. Не нуждающийся в обществе людей, не знавший женщин, гениальный изобретатель не смог вынести полного одиночества. Он заменил людей птицами (а живую женщину – чучелом голубки), и птицы погубили его.

Самому мне голуби уже надоели до смерти. Да и вам, как я догадываюсь, тоже. В общем, все мы их не перевариваем, и, по правде говоря, эти неблагодарные и непостоянные твари сами давно не переваривают Грегора. Они не переваривают его самого и не переваривают его корм пониженного качества, и потому решили покончить с ним раз и навсегда…

О чём же этот роман? О цене, которую гений платит за свою исключительность? Несомненно. Грегор, увлёкшись своим призванием, обрёк себя на одиночество. А может, и о том ещё, как врождённые и приобретённые недостатки мешают человеку подняться в небо, полностью реализовать свои возможности? Тоже возможно. Прочтите эту книгу и вы – вероятно, вам откроются и другие смыслы…

Гордон Кум пришёл в город, который сгорел до основания. «Там, где, раньше находился город, теперь расстилалась бесконечно уродливая бугристая угольная равнина». В этом городе погибла вся его семья: Мариам Кум, Сария Кум, Иво Кум и Гурбал Кум. Гордон Кум умирает. Умирая, он разговаривает с куклой-голливогом и умершей малиновкой.

— Эти истории ничем не заканчиваются, — заметила малиновка. — Это не истории, — ответил голливог. — Это отдельные моменты из историй. Отдельные сцены. Правильнее говорить о сказнях. — Отдельные сцены и образы, чтобы развлечь мертвых, — объяснил Гордон Кум. — Чтобы развлечь мертвых, которых я любил. Чтобы развлечь моих близких, товарищей и друзей. Тех, что отсюда. Здесь замурованных в руины или размазанных вокруг нас в виде гудрона

На руинах города звучат истории мёртвых и умирающих этого вымышленного мира. Мир состоит из городов, подвергаемых постоянным бомбежкам и зараженных радиацией. Большинство людей живёт или жило в гетто. Были люди и недолюди.

Каждая глава о разном и в разных стилях. Глава «13. В память о Марио Грегоряне» напомнила мне книгу Джона Стейнбека «Гроздья гнева» своей неприкаянностью и беспомощностью человека перед ударами судьбы, а ощущения от чтения главы «15. Чтобы рассмешить Мариаму Кум» похожи на образ Макондо из романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» муссонами и плотской любовью. Есть главы развивающие основную тему – это «Пепел» с умирающим или умершим Гордоном Кумом. Есть второстепенные, которые встречаются только один раз и являются обрывком истории, одной идеей, которая ждёт реализации или уже реализована в литературной форме. И не обязательно, что истории об этом мире. Это может быть сон главных героев, их кошмар, выдуманный мир или голоса в голове.

Если сравнить с музыкой, то форма романа «Орлы смердят» похожа на рондо. Главная тема «Пепел» и множество эпизодов, чтобы «рассмешить» детей, «развлечь» взрослых и помянуть тех и других. Некоторые главы похожи на темы с вариациями. Основная тема повторяется, но каждый раз добавляются новые оттенки и история обрастает подробностями. Иногда смысл истории меняется на противоположный, что удивляет и поражает. Фрагмент темы с вариациями:

Здесь горела Мариама Кум. Здесь горела Мариама Кум и трое ее детей. Здесь горела Мариама Кум и трое ее детей, Сария Кум, четырнадцати лет, Иво Кум и Гурбал Кум. Здесь часами горела гордая и непреклонная Мариама Кум и трое ее детей, Сария Кум четырнадцати лет, Иво Кум также четырнадцати лет и их старший брат Гурбал Кум

Читать роман «Орлы смердят» - это как «шагать среди смерти, шагать по смерти, шагать внутри смерти» и слышать голоса, голоса, голоса.