Дневник писателя

Пов­то­ря­ю: су­ди­те рус­с­кий на­род не по тем мер­зос­тям, ко­то­рые он так час­то де­ла­ет, а по тем ве­ли­ким и свя­тым ве­щам, по ко­то­рым он и в са­мой мер­зос­ти сво­ей пос­то­ян­но воз­ды­ха­ет. А ведь не все же и в на­ро­де – мер­зав­цы, есть пря­мо свя­ты­е, да еще ка­ки­е: сами све­тят и всем нам путь ос­ве­ща­ют! Я как-то сле­по убеж­ден, что нет та­ко­го под­ле­ца и мер­зав­ца в рус­с­ком на­ро­де, ко­то­рый бы не знал, что он подл и мер­зок, тог­да как у дру­гих бы­ва­ет так, что де­ла­ет мер­зос­ть, да еще сам себя за нее пох­ва­ли­ва­ет, в прин­цип свою мер­зос­ть воз­во­дит, ут­вер­ж­да­ет, что в ней-то и зак­лю­ча­ет­ся L’Ordre и свет ци­ви­ли­за­ци­и, и нес­час­т­ный кон­ча­ет тем, что ве­рит тому ис­к­рен­но, сле­по и даже чес­т­но. Нет, су­ди­те наш на­род не по то­му, чем он ес­ть, а по то­му, чем же­лал бы стать. А иде­алы его силь­ны и свя­ты, и они-то и спас­ли его в века му­че­ний; они срос­лись с ду­шой его ис­ко­ни и наг­ра­ди­ли ее на­ве­ки прос­то­ду­ши­ем и чес­т­нос­тью, ис­к­рен­нос­тию и ши­ро­ким все­от­к­ры­тым умом, и все это в са­мом прив­ле­ка­тель­ном гар­мо­ни­чес­ком со­еди­не­ни­и. А если при­том и так мно­го гря­зи, то рус­с­кий че­ло­век и тос­ку­ет от нее все­го бо­лее сам, и ве­рит, что все это – лишь на­нос­ное и вре­мен­но­е, на­важ­де­ние ди­аволь­с­ко­е, что кон­чит­ся тьма и что неп­ре­мен­но вос­си­я­ет ког­да-нибудь веч­ный свет.

Кар­ти­на дав­но уже всем из­вес­т­на: «Охотники на при­ва­ле»; один го­ря­чо и заз­на­мо врет, дру­гой слу­ша­ет и из всех сил ве­рит, а тре­тий ни­че­му не ве­рит, при­лег тут же и сме­ет­ся… Что за пре­лес­ть! Ко­неч­но, рас­тол­ко­вать – так пой­мут и нем­цы, но ведь не пой­мут они, как мы, что это рус­с­кий враль и что врет он по-русски. Мы ведь поч­ти слы­шим и зна­ем, об чем он го­во­рит, зна­ем весь обо­рот его вранья, его слог, его чув­с­т­ва. Я уве­рен, что если бы г-н Пе­ров (и он на­вер­но бы смог это сде­лать) изоб­ра­зил фран­цуз­с­ких или не­мец­ких охот­ни­ков (конечно, по-другому и в дру­гих ли­цах), то мы, рус­с­ки­е, по­ня­ли бы и не­мец­кое и фран­цуз­с­кое вранье, со все­ми тон­кос­тя­ми, со все­ми на­ци­ональ­ны­ми от­ли­чи­ями, и слог и тему вранья, уга­да­ли бы всё толь­ко смот­ря на кар­ти­ну. Ну а не­мец, как ни нап­ря­гай­ся, а на­ше­го рус­с­ко­го вранья не пой­мет.

Нет, на­род не от­ри­ца­ет прес­туп­ле­ния и зна­ет, что прес­туп­ник ви­но­вен. На­род зна­ет толь­ко, что и сам он ви­но­вен вмес­те с каж­дым прес­туп­ни­ком. Но, об­ви­няя се­бя, он тем-то и до­ка­зы­ва­ет, что не ве­рит в «среду»; ве­рит, нап­ро­тив, что сре­да за­ви­сит впол­не от не­го, от его бес­п­ре­рыв­но­го по­ка­яния и са­мо­со­вер­шен­с­т­во­ва­ни­я. Энер­ги­я, труд и борь­ба – вот чем пе­ре­ра­ба­ты­ва­ет­ся сре­да. Лишь тру­дом и борь­бой дос­ти­га­ет­ся са­мо­быт­нос­ть и чув­с­т­во соб­с­т­вен­но­го дос­то­ин­с­т­ва. «Достигнем то­го, бу­дем луч­ше, и сре­да бу­дет луч­ше». Вот что не­выс­ка­зан­но ощу­ща­ет силь­ным чув­с­т­вом в сво­ей сок­ры­той идее о нес­час­тии прес­туп­ни­ка рус­с­кий на­род.

Тут ос­та­ва­лась, од­на­ко, си­я­ющая лич­нос­ть са­мо­го Хрис­та, с ко­то­рою все­го труд­нее было бо­роть­ся. Уче­ние Хрис­то­во он, как со­ци­алис­т, не­об­хо­ди­мо должен был раз­ру­шать, на­зы­вать его лож­ным и не­ве­жес­т­вен­ным че­ло­ве­ко­лю­би­ем, осуж­ден­ным сов­ре­мен­ною на­укой и эко­но­ми­чес­ки­ми на­ча­ла­ми; но все-таки ос­та­вал­ся прес­вет­лый лик бо­го­че­ло­ве­ка, его нрав­с­т­вен­ная не­дос­ти­жи­мос­ть, его чу­дес­ная и чу­дот­вор­ная кра­со­та. Но в бес­п­ре­рыв­ном не­уга­си­мом вос­тор­ге сво­ем Бе­лин­с­кий не ос­та­но­вил­ся даже и пе­ред этим не­одо­ли­мым пре­пят­с­т­ви­ем, как ос­та­но­вил­ся Ре­нан, про­воз­г­ла­сив­ший в сво­ей пол­ной без­ве­рия кни­ге «Vie de Yé­sus», что Хрис­тос все-таки есть иде­ал кра­со­ты че­ло­ве­чес­кой, тип не­дос­ти­жи­мый, ко­то­ро­му нель­зя уже бо­лее пов­то­рить­ся даже и в будущем.

Нас замечательно не любит Европа и никогда не любила; никогда не считала она нас за своих, за европейцев, а всегда лишь за досадных пришельцев. Вот потому-то она очень любит утешать себя иногда мыслию, что Россия будто бы "пока бессильна".
И это хорошо, что она так наклонна думать. Я убеждён, что самая страшная беда сразила бы Россию, если б мы победили, например, в Крымскую кампанию и вообще одержали бы тогда верх над союзниками! Увидав, что мы так сильны, все в Европе восстали бы на нас тогда тотчас же, с фантастической ненавистью. Они подписали бы, конечно, невыгодный для себя мир, если б были побеждены, но никогда никакой мир не мог бы состояться на самом деле. Они тотчас же бы стали готовиться к новой войне, имеющей целью уже истребление России, и, главное, за них стал бы весь свет.