Поэмы. Стихи

Первая для тех, кто по какой-то причине не прочел эту книгу еще в школе... Это написанная живым солдатским языком, честная и естественная, иногда до стилистической сниженности, но одновременно великая, героическая и духоподъемная книга. Ее "тёртый", со сметливой практичностью, герой, говоря устами его товарищей, "свой" в солдатской среде. Его поступки и слова близки и понятны тем, кто в окопах, под оккупацией, в тылу. Он не просто дает пространство для читательской проекции, но и невольно становится образцом для подражания, так всё спорится у него в руках, так ладно получается всё, за что он ни берется. В нем нет ничего наносного, пафосной идеологии, имен Ленина или Сталина, но его героизм светится каким-то немыслимым, подлинным накалом, который возникает от безыскусной любви к родине, от непоколебимой уверенности в том, что по другому поступить нельзя. Композиционно поэма включает в себя отдельные важные эпизоды из фронтовой и прифронтовой жизни - бой, форсирование реки, госпиталь, встречи на захваченной немцами земле. Герой то пробирается к своим из-за линии фронта, то догоняет часть после ранения, а то встречается с генералом. Это не энциклопедия воинской жизни, но книга, откликающаяся на важные ситуации, помогающая справится со страхом под бомбежкой почти языческим заговором, пережить скорбь сиротства, жажду любви, гибель однополчан... Мне кажется, что Твардовский вплотную приблизился к идеалу произведения о войне. Он не один такой был, но это ничуть не умаляет его заслуг. Вторая, для тех кто с книгой хорошо знаком, и может быть даже снисходительно улыбнулся, читая мои восторги выше. Перелистывая Василия Тёркина, я думал о том, где проходит грань между героизацией насилия и воспеванием воинского подвига. Официальная советская критика настороженно восприняла первые главы поэмы, в какой-то момент книга вообще существовала в полузапретном состоянии: где коммунизм и партия, где Родина и ее вождь, ведущие народ к неизбежной Победе? Мотивация героя поэмы совершенно иная: его подвиг вдохновлён товариществом, совестью, любовью к конкретным людям и конкретной родной земле. Война - это дело, которым он вынужден заниматься, не в первый раз уже на своем веку, но он относится к нему как к бремени, которое нужно снести, чтобы выжить и победить. Возможен ли немецкий Василий Тёркин? Я не знаком с военной немецкой литературой, попросил джипити рассказать. Он ответил, что цельного образа не сложилось. С одной стороны, в "большой литературе" образ простого немецкого солдата всегда отягощен либо раскаянием, либо потерянностью, либо позицией жертвы. С другой стороны, в литературе популярной, в беллетристике есть образы "хороших" немцев на фронте, но вопрос - а что они собственно там делают, как на нем оказались - даже не задается, потому что ответ увы, всё портит. Рамка Василия Тёркина дает ему полную моральную правоту: он освобождает свою землю, борется против напавших на него агрессоров. Но ни автор, ни герой не стремятся сделать на этом акцент, не используют трескучих и звенящих агитационных штампов. Зато у них получается пропаганда самой высшей пробы, основанная на глубоко личных общечеловеческих ценностях, а не на навязываемых государством "скрепах".

Вьется-плещет над Москвой Боевой победный шелк, Катит валом по Тверской Как поток «Бессмертный полк». Никакая не забава, Ты про то не говори, Это дедов наших слава, Что у нас в сердцах горит. Просто надо видеть это Как солдатские портреты Образуют грозный строй. Те, кто бился в Сталинграде, На ноябрьском шел параде, Кто сражался под Москвой. Те, кто пережил блокаду, Днепр осилил на плотах, Кто, как высшую награду, Брал обугленный Рейхстаг. Посмотри на эти лица – Каждый заслужил Звезду, Вновь по улицам столицы Победители идут!

В порыжевшей гимнастерке Вдруг мелькнул передо мной, Это ж он – Василий Тёркин – Всё такой же молодой! Залихватский чуб, гармошка У него через плечо. И медалей лишь немножко - Юбилейных нет еще. Это, братцы, вам не шутка, Глянь, за ухом – самокрутка. А как весело глядит! Заводила мощной лавы - Вон он слева! Вон он справа! Позади и впереди!

Тут Василиев десятки, Сотни, тыщи, миллионы, Тех, кто выдержали схватку С вражьей нечестью зловонной. Каждый Тёркиным зовется, Как герой военной были, Все они Победоносцы, Те, что змея победили! И летит до поднебесья Про платочек синий песня, Вслед за ней – про огонёк. Про шинель и про тальянку, Про смуглянку-молдаванку. Эх, ты Вася-Василёк!

А врагу пусть будет горько, Враг, конечно, не доволен, Потому что не уволен До сих пор в отставку Тёркин. Вася с присказкой и шуткой, В этом-то он знает толк, Да с окопной прибауткой Сам ведет «Бессмертный полк» На бессмертном том параде. Вижу с балагуром рядом И потомков узнаю - Сын его – Василий Тёркин! Внук его – Василий Тёркин! Правнук – тоже Вася Тёркин! Все они сейчас в строю!

Отлученный от журнала, Твардовский в ближайшие годы много ездил по стране и писал поэму "За далью — даль", родившуюся именно в этих поездках. Это был своеобразный лирический дневник поэта, в своем "размахе" (отступления, исторические экскурсы, размышления на актуальные литературные и общественные темы) приобретавший эпические черты. В 1961 году поэма получит Ленинскую премию. "За далью даль"— серия лирических картин с медитациями о значительных событиях и процессах народной жизни, наблюдаемых поэтом в его путешествии по стране. В поэме "За далью — даль" путешествие стало непосредственной основой сюжета и композиции. Оно осмысливается как новый вариант путешествия за правдой старого деда Гордея и как путешествие автора к самому себе, в свою душу:

"Я жил в пути и пел о нём".

Но на первый план здесь выступают уже непосредственно само авторское "я" и читатели-собеседники, а также обобщенно-предметные, отчасти символические образы — например, Урал , "множество людских путей" переходит внутрь, в глубь самого авторского "я" и его разговора с читателем и временем:

"Всего героев — ты да я Да мы с тобой".

В этой послевоенной поэме теперь дорога поэта - жизнь, дом - родина, включающая в себя и Смоленщину, и Москву, и саму дорогу:

" По всему Советскому Союзу, Только б та задача по плечу, Я мою уживчивую музу Прописать по жительству хочу".

Образ дороги всё чаще приобретает символическое значение жизненного пути. Дорога в поэме это конкретная транссибирская магистраль, и символическая дорога во времени. Мотивы дома и дороги неразделимы в творчество Твардовского, они, в понимании поэта, олицетворяют саму жизнь. Поэт мечтает о том, чтобы слово могло сравниться с дорогой, проходя сквозь всё творчество, обогащаясь множеством значений. Да, его поэма "За далью — даль", которой он придавал большое значение, страдает невнятностью композиции, назойливой дидактичностью, многословием и, судя по всему, может рассматриваться лишь как историко-литературный факт; но всё же автору удалось воплотить в поэме свой грандиозний замысел: представить обобщённий портрет родной земли и подвижничиский дух эпохи "оттепели", размах индустриальных планов и широту души русского человека.