Вторая книга

Люди искореняющей профессии придумали поговорку: «Был бы человек — дело найдётся».

Не носите эту шляпу, говорил О. М. Борису Кузину, — нельзя выделяться — это плохо кончится.

Присутствовать при аресте в качестве общественного контроля стало у нас почти профессией.

Названные гости, действуя по строгому ритуалу, и сразу, без сговора, распределили между собой роли. Всего их было пятеро — трое агентов и двое понятых. Понятые развалились на стульях в передней и задремали. Через три года — в тридцать седьмом — они, наверное, храпели от усталости.

Если ничего другого не осталось, надо выть

Получение паспорта — огромное событие в жизни ссыльного, оно даёт иллюзию гражданских прав.

Когда жрецы связаны круговой порукой, отступникам нечего ждать пощады.

В нашу эпоху ненависть к привилегированным особенно обострилась, потому что даже кусок хлеба всегда бывал привилегией.

Слепцы, мы сами боролись за единомыслие, потому что в каждом разногласии, каждом особом мнении нам снова чудились анархия и неодолимый хаос. И мы сами помогали — молчанием и одобрением — сильной власти набирать силу и защищаться от хулителей — какой-нибудь кастелянши, поэта или болтуна.

Хороша только та жизнь, в которой нет потребности в чудесах.

Все мы стали психически сдвинутыми, чуть-чуть не в норме, не то чтобы больными, но не совсем в порядке — подозрительными, залгавшимися, запутавшимися, с явными задержками в речи и подозрительным, несовершеннолетним оптимизмом.

С этой точки зрения стихи О. М. были настоящим преступлением — узурпацией у власть имущих права на слово и мысль.

Единственное общее между ними было — любовь к стихам. Очевидно, это чувство требует той степени интеллигентности, которая обрекала у нас людей на гибель или в лучшем случае на ссылку.

Изоляция сулила не «сохранение», а самое обыкновенное уничтожение втихаря, без свидетелей, в «удобную минуту...».

Советские люди достигли высокой степени психической слепоты, и это разлагающе действовало на всю их душевную структуру.

Равнодушные толпы ранило и мучило О. М: «Раньше они милостыню арестантам давали, а теперь даже не поглядят...» Он с ужасом шептал мне на ухо, что можно на глазах такой толпы сделать с арестантом что угодно — пристрелить, убить, растерзать, — и никто не вмешается...

Молчание — настоящее преступление против рода человеческого.

Люди только тем и держаться, что не знают своего будущего и надеются избежать общей участи.

Коллектив подчиняет человека, зато снимает с него сознание ответственности.