Возможно, Эдмунд Густав Альбрехт Гуссерль на сегодняшний день является не столь популярным в условно народной философской среде философом как его более известные последователи - Жан-Поль Сартр, Мартин Хайдеггер или Карл Ясперс, однако это не отменяет того факта, что именно он является основоположником, главным сподвижником и, в принципе, архитектором монументального здания под названием феноменология. Для того, чтобы понять насколько значима его философия, стоит несколько углубиться в историю ее появления.
Идеи Гуссерля зародились на рубеже девятнадцатого-двадцатого века - в эру, когда вселенная человеческой мысли переживала настоящий термоядерный взрыв. Вся монументальность, систематичность, всеохватность прежних философских концептов оказалась окончательно и бесповоротно разобщена и разбита на миллионы мельчайших осколков. В полном соответствии с предсказаниями Фридриха Ницше, некогда единый поток мысли разлился на бесчисленное количество самых разнообразных маленьких или больших ручейков, появились всевозможные школы, направления, учения и системы, на свой лад объясняющие и толкующие окружающее бытие. В это время Эдмунд Гуссерль совершает новую Кантовскую реформу, которая с одной стороны, позволила бы сосредоточить все внимание и усилия на по-настоящему плодотворной философской деятельности, а с другой очистила бы пространство мысли от всякого рода софизмов, фальсификаций и эзотерики.
Для претворения своих планов в жизнь, он воспользовался уже проверенной веками, идеально работающей системой, которая в свое время, создала с нуля или практически вызволила из небытия практически все современные науки - речь идет о методе Декарта. Гуссерль также пытается регрессировать в сфере человеческой мысли до каких-то априорных, аксиоматических понятий, достоверность которых бесспорна и несомненна. Объектом изучения он вновь решается взять во многом утративший свои права человеческий разум и сознание. Интересно заметить, что к тому времени вернуть авторитет сознанию как таковому было уже большим достижением. Следует напомнить, что к концу двадцатого века на философском поле активно противоборствовали за первенство как раз противоположные тенденции - это были и Ницшеанские концепции сильных духом личностей и набиравший популярность психоанализ (вообще дискредитирующий сознание), обновленный гегелевский дух, нарядившийся в красный костюм марксистской диалектики и всевозможные эзотерические, теософские и просто химерические учения, представляющие из себя компиляцию различных религиозных и философских течений, зачастую прямо противоречащих один другому. В это время, когда весь мир, опьяненный успехами научно-технической революции, новыми средствами сообщения и торжествующим гедонизмом, отчаянно искал “свободы воли”, Гуссерль устремляется к самым истокам, как бы отменяя все имеющиеся достижения, и ставя перед общественностью формообразующий вопрос - “как вообще возможно наше знание и что такое со-знание в принципе”.
Удивительно, но в принципе, никто еще не рассматривал проблему нашего восприятие в той полноте, как это делал Гуссерль. Несмотря на тот факт, что процесс восприятия является, казалось бы, самоочевиднейшей аксиомой, которая лежит на самой поверхности и является вещью столь же ясной, понятной и прозрачной как стекло, сама по себе, структура и алгоритм этого события предстает вещью чрезвычайно заковыристой. Так, шаг за шагом и слой за слоем, Гуссерль открывает в нашем восприятии все новые глубины, пытаясь добраться до совершенно бесспорного, аксиоматического центра. Начиная с простых актов восприятия, практически на уровне биологии или психологии, автор постепенно расширяет и усложняет окружающее пространство.
Революционным в этом отношении является понятие смысла, которое неизменно возникает при любом акте восприятия. Собственно говоря, это опять-таки тот самый мост, который перекидывает нас в область чистых идей, существующих столько, сколько существует философия. Постепенно, оставляя позади все возможные напластования восприятия, Гуссерль приходит к классической идее чистого Я в виде лейбницевской монады, то есть чего-то абсолютно непознаваемого, вечной актуальности без окон и дверей, остающейся все столь же таинственной как загадка существования. Интересно, что на этом моменте он останавливается, понимая, что взаимодействие двух “чистых Я” является гораздо более сложной и разносторонней задачей - как раз ее-то и попытались решить Сартр и Хайдеггер.
В некотором отношении Гуссерль в чем-то походит на Евклида, который в свое время открыл новое геометрическое пространство мышления, в котором уже его последователи совершили все основные свершения. Сегодня читать Гуссерля чрезвычайно сложно уже хотя бы в силу того факта, что предложенная им терминология и научная конструкция феноменологии как таковая уже стала хрестоматийной и прочно вошла в философский обиход. Поэтому все основные понятия претерпели целый ряд самых разных модификаций и превращений. Более того, можно утверждать, что слава и признание Гуссерля оказались в тени Сартра и Хайдеггера, которые решили на основании предоставленного учителем концепта пойти дальше в изучении феноменологии и запустить ее как раз туда, куда сам Гуссерль не заходил - в сферу бытия и человеческих взаимоотношений. Что касается Хайдеггера, то он первым выпустил зверя из клетки и начал рассматривать человека в его самоотнесенности - Dasein, добавляя все новые и новые термины, такие как забота, присутствие и так далее. Сартр и вовсе вывел феноменологию в основном исключительно на уровень социального взаимодействия, показав как в своих философских, так и художественных произведениях, что одиночество человека как монады так же безгранично как и одиночество атома в хаосе вселенной. Из этого уже родились и прочие этические и даже политические концепты.
Вероятно, на сегодняшний день, именно прорваться сквозь все знакомые концепции феноменологии к первоисточнику и является наиболее сложной задачей для читателя Гуссерля. Без этого еще затруднительней понять его надежды и чаяния в отношении научного развития человечества, которое, как он сам надеялся, сумеет перешагнуть через собственные иллюзии хотя бы в плане исключительно научного мышления, которое должно базироваться на строгих принципах. В этом отношении, показательна его знаменитая работа “Кризис европейских наук”, которая вплотную приближается к Хайдеггеровской концепции современного человечества и показывается, что весь людской род сегодня иссушен грубой математической рациональностью и потребительством - причем в первую очередь это касается самой идеологии бытия.
Капитализм, победоносно захвативший все западно-европейское человечество - колыбель философии и культуры, навязал в том числе в философской среде сугубо практическую идеологию, которая как на идола молится на естественные науки, математические расчеты, стремится ко все новым открытиям в области химии, физики, биологии, генетики, между тем, оставляя позади такую важную вещь как цель и смысл всего происходящего. Недаром Гуссерль вспоминает античность - древние греки, семимильными шагами развивавшие все науки, делали это всегда с оглядкой на общей мировой концепт бытия, который они как мозаику восстанавливали по кусочкам, облагораживая и одухотворяя каждое свое открытие. Увы, сегодня ситуация обратная - каждый новый научно-технический прорыв все дальше уводит нас от самих себя и бытия в его чистой, первозданной сущности. Скоро мы уже окончательно превратимся в простой знак, функцию, “ничтойность”. А может быть это уже произошло?
38 понравилось
