В защиту философии

Сомневаться — значит осуществлять деятельность, стало быть, сомнение не в силах сломить нашу деятельность, наше дело, которое, вопреки ему, имеет свою правоту.

Правитель всегда одинок, он не человек, поскольку не подлежит обсуждению. Он не живет, он спит, поскольку все отступает перед ним. Однако страсть повиноваться столь же постыдна и бесполезна: как можно уважать того, кто предает душу и тело? Тот, кто способен беспрекословно служить одному хозяину, способен также на то, чтобы сменить его.

Между влдстью и ее подданными, между я и «другими» не может не быть противостояния. Надо либо испытыватьпринуждение, либо самому принуждать. Коллективная жизнь — это ад.

Лицо — это всего только тени, блики, отсветы, и именно потому, что лицо умеет гримасничать, палач испытывает чудовищное облегчение, поскольку страдание «другого» освобождает его самого от страдания. Фраза всегда будет фразой, средоточием значения, и она в принципе не может играть роль единственного спасителя, на которого каждый из нас надеется. И тем не менее, когда жертва сознается в своем поражении, жестокий человек чувствует, как за ее словами пульсирует другая жизнь, он ощущает себя стоящим перед своим другим я.

Субъективность — это одна изтех идей, к которым не возвращаются, особенно если их сумели превзойти.

Что касается субъективного аспекта диалектики, современные мыслители находят его сразу, как только намереваются понять человека в его действительном отношении к миру. В этом случае они сталкиваются с первейшей и самой глубокой из всех противоположностей, начальной и никогда не изживаемой фазой диалектики — с рождением рефлексии, которая, в принципе выделяется только для того, чтобы постичь иррефлексивное. Исследование «непосредственного» или «самих вещей», когда оно становится достаточно осознанным, не является обратной стороной опосредования; опосредование — это всего лишь решительное признание парадокса, который так или иначе свойствен интуиции: чтобы овладеть собой, надо сначала выйти за собственные пределы; чтобы увидеть мир, надо сначала удалиться от него.

Между историей «объективной» философии, которая могла бы искажать предназначенные для других мысли великих философов, и выступающими в качестве диалога рассуждениями, когда мы можем ставить вопросы и получать на них ответы, должно существовать пространство, где философ, о котором говорят, и тот, кто говорит, были бы представлены вместе, даже если на деле невозможно отделить одного от другого.

Единство человеческого духа достигается не через простое присоединение или подчинение «не-философии» подлинной философии. Оно уже существует в скрытых отношениях одной культуры со всеми другими, в отклике одной культуры другой.

Западная философия может поучиться у восточной тому, как заключать союз с бытием, как отыскивать изначальный выбор, приведший к ее рождению, как определять возможности, которые мы сами закрыли, превратившись в «людей Запада», и как, может быть, вернуть их к жизни. Вот почему, вероятно, мы вынуждены были воспринимать Восток в качестве музея, где собраны философские знаменитости, и не умея определить его роли, для чего следовало бы прибегнуть к детальному изучению, мы предпочли обобщениям некоторые отдельные примеры, не обладающие достаточной определенностью, в которых читатель смог разглядеть лишь скрытую, тайную тягу Востока к философии.

Философия выявляет несовершенства, говорит об утратившем центр бытии, о жажде преодоления; она свидетельствует в пользу позитивного выбора, не имеющего предпосылок и совершаемого без необходимости. Она — это негатив некоего позитива, не какая-то пустота, а именно отсутствие того, что может принести с собой одна вера, но не скрытая вера, а как ожидание постоянно оспариваемой и всегда свободной веры.