Александр Македонский

Великолепное шествие двигалось через празднично возбужденную толпу. Шли гости, послы, высшие чины македонской армии. Участники процессии несли изображения двенадцати богов, а с ними и статую тринадцатого бога — гордого и могущественного царя Македонии. Затем шли придворные, гетайры (среди них, конечно, и Аристотель); сам царь шел между наследником и женихом. Их окружала царская стража. Процессия вошла в театр. Филипп миновал ворота; раздались радостные возгласы. И тут словно сверкнула молния. Коварно спрятанный в складках одежды убийцы изогнутый меч пронзил царя. Филипп пал мертвым. Убийца пытался бежать, но споткнулся; стража нагнала его и убила [50] . Им оказался некий придворный офицер из гвардии гипаспистов. Безумие заставило этого необузданного человека совершить страшное преступление — прервать драгоценную жизнь Филиппа. В лице царя погиб великий созидатель, преждевременно оставивший свое гармонически прекрасное творение, которое оказалось незавершенным. Царь был умерен в средствах до тех пор, пока его не погубили страсти и судьба: любовь, вспыхнувшая к молодой красавице, и судьба, пославшая этому гению сыном и наследником Александра.

Несмотря на то что мир искусства был ему чужд, он хотел, чтобы подрастающая молодежь воспитывалась в духе любви к прекрасному. Больше, чем кто-либо прежде, он привлекал сыновей знати на службу при дворе. Он создал для них нечто вроде придворной школы «пажей». «Пажи» общались с царем, греческие учителя обучали их риторике, знакомили их с мифологией, с Гомером, но больше всего с Еврипидом. Поэтому офицеры Александра отличались необычным знанием мифологии, философии и литературы. Посев, произведенный Филиппом, дал впоследствии богатый урожай.
В не меньшей степени Филипп признавал служение музам, когда речь шла о пирах в Дионе. Он устраивал эти празднества с необычайным блеском, приглашал на них людей искусства и щедро вознаграждал их. Его уважение к науке ярче всего характеризует тот факт, что в учителя к своему сыну Александру он взял Аристотеля, в котором безошибочно признал гения философии.

Расскажем лишь вкратце о тех методах, которые применял этот блестящий знаток Греции: это и договоры, которые он не соблюдал, так же как и его партнеры; и обещания, данные Афинам, с помощью которых он выигрывал время; и та дьявольская хитрость, с которой он сумел оторвать греческие города от Афин и Афины от греческих городов. С удивительным мастерством привлекал он с помощью звонкой монеты на свою сторону полисы, сеял измену в рядах своих противников и рано или поздно затевал с ними войны. Благодаря перевесу в военной силе он покорил их всех, причем Афины даже не успели начать войну. Он разрушил такие центры, как Потидея, Мефона, Аполлония, Олинф, а возможно, и Стагиру. Остальные города, особенно важный для него Амфиполь, он включил в состав своего государства в качестве подвластной территории. Часть жителей этих полисов была переселена во внутренние области Балканского полуострова, во вновь основанные поселения. К 350 г. до н. э. все побережье оказалось в руках Македонии.

Спустя несколько месяцев Александр решил, что исход похода должен определиться в сухопутной битве где-нибудь на юго-востоке, и отпустил свои корабли из Ионии обратно в Грецию. Возможно, он сделал это, чтобы сжечь за собой мосты. Видимо, поэтому он так решительно разделался и со своим имуществом в Македонии. Это, несомненно, означало, что Александр перестал считать Македонию центром своего государства. Он все больше отдалялся от родины (которая и раньше значила для него не слишком много), от царских владений и от придворного македонского круга. Тоска по родине не была ему свойственна, он взял с собой все, что ему было дорого, все, что придавало ему силы, — своих друзей и войска. Его сопровождало самое лучшее (это мы знаем из уст самого Александра [82] ) — великие, полные страстного ожидания планы и надежды.

Дополнением к тяжелой кавалерии была продромой — легкая кавалерия, а к фаланге — легкая пехота — опытные метатели дротиков, лучники и пращники. Эти отряды набирались отчасти из жителей Балканского полуострова. Впереди вспомогательных войск двигались отборная пехота, агриане и легкая конница — пэоны и фракийцы. Со времени Филиппа в македонское войско входили и греческие наемники; их использовали в основном для гарнизонной службы [70] . В артиллерии были и катапульты, метавшие стрелы, — самое страшное из дальнобойных орудий того времени. Их использовали и в открытом поле, и при переправах через реку. Тяжелые метательные орудия для стрел и камней, тараны, «черепахи», передвижные осадные башни применялись только во время штурма городов. Как правило, тяжелые орудия устанавливались у стен осажденного города.
Македонская армия предстает перед нами в своем удивительном многообразии. Не следует забывать, что всех воинов объединяли сознание племенной общности и общемакедонская гордыня. Дисциплина и дух товарищества делали армию сплоченным, живым организмом. Народ, знать и царь способствовали этому в равной степени. Между ними не было расхождений, их связывала общая уверенность в победе. Боеспособность армии зиждилась на прекрасной системе обучения воинов. Пехотные офицеры, как и гетайры, происходили из знати. Они начинали службу при дворе царя в качестве пажей и там проходили первоначальное обучение. Постоянные войны перемежались упражнениями и маневрами, что способствовало хорошей выучке. Как на марше, так и в битвах македоняне превосходили даже профессиональных наемников. Таким образом, эта армия являлась самой лучшей, самой современной в тогдашнем мире.

Александра охватил азарт, и он решил форсировать Дунай. Внезапный маневр должен был потрясти и ошарашить противника. За ночь, использовав все подручные плавучие средства — надувные мешки, челны и долбленки, он переправил через огромную реку часть своего войска. Внезапно, подобно молнии, нанес он удар перепуганным трибаллам, показав северянам боевую мощь победоносной македонской армии. Этот бой был, пожалуй, сходен с действиями Цезаря по ту сторону Рейна и в Британии. Александр принес жертвы своим божественным предкам — великому Зевсу и Гераклу. К Гераклу царь обращался еще в Фессалии, когда претендовал на власть в этой стране. Теперь источники впервые упоминают о Геракле как помощнике Александра, и с этого времени царь не только приносит ему жертвы, но и стремится уподобиться ему в своих подвигах. Напуганные внезапной атакой Александра, трибаллы сразу же сдались и подчинились царю. Теперь господство македонян распространилось вплоть до Дуная. Цель, поставленная в этой войне, была достигнута: без боев Александр прошел по территории современной Болгарии, между Балканами и Дунаем, до того места, где теперь расположена София, а затем вторгся в район Верхнего или по крайней мере Среднего Аксия (Вардара). Его подгоняли события: иллирийцы образовали сильную коалицию и захватали пограничную крепость Пелион. Молодой царь проник в долины с целью отвоевать потерянные земли. Однако иллирийцы удерживали все окрестные вершины, а македоняне, запертые между горами и вражеским войском, начали ощущать недостаток продовольствия. С большим трудом, только благодаря быстроте и ловкости маневра, Александру удалось вырваться из окружения. Когда иллирийцы были уже уверены в своем успехе, Александр улучил момент и, поднявшись ночью в горы, внезапно напал на них, разбил и преследовал по горам и долинам до родных мест. Так победоносно закончился иллирийский поход Александра.

Когда из Греции одна за другой стали приходить дурные вести, Александр понял: главное — предотвратить создание против него общегреческого оборонительного союза. Он неожиданно прорвался со своей армией по труднодоступным тропам в Фессалию и, даже не пустив в ход оружия, добился того, что его избрали пожизненным стратегом. Вскоре он дошел до Фермопил и был признан амфиктионами. Так же быстро, перейдя горы, он встал лагерем перед Фивами и послал ультиматум Афинам. Испуганные греческие города старались превзойти друг друга в выражении верноподданнических чувств и уверяли царя в своей лояльности. Добившись победы без боя, Александр, в свою очередь, не скупился на доказательства своего расположения. Он тут же собрал синедрион в Коринфе. Как и во времена Филиппа, туда съехались представители всех городов, за исключением спартанцев. Без всякого сопротивления Александр был признан гегемоном эллинов. Его, как и Филиппа, назначили стратегом-автократором в войне против Персии. Предполагалось, что Александр возглавит греков в этом походе. После того как все было решено, царь приказал начать подготовку к выступлению и, увенчанный лаврами успеха, достигнутого миром, вернулся в Македонию [57] . С точки зрения стратегии этот поход демонстрирует типичную черту военного искусства Александра — двойную внезапность. Дело не только во внезапности его появления в Греции, но и в выборе самого неожиданного, считавшегося почти невозможным пути для вторжения. Таким способом Александр добивался деморализации противника и подавлял всякое сопротивление. Действия его были столь успешны, что ни Фессалия, ни Фивы даже не пытались выступить против него.

Совсем иначе обстояло дело в Греции [55] . Гегемония Филиппа держалась на трех столпах: его личном авторитете, победах македонского оружия и доверии сторонников. Но царь умер, а уроки тирании были забыты. Правда, в Греции оставались еще сторонники Македонии, но, потрясенные трагической судьбой царя, они были запуганы и малодушны. Во многих городах снова подняли головы патриоты полисной системы. При известии о смерти Филиппа Демосфен надел праздничное платье и произнес речь, где назвал нового царя дурачком. В Афинах царило праздничное настроение; вскоре начались переговоры с Атталом и Персией. Фивы и Амбракия выступили против македонских гарнизонов. Большинство крупных греческих полисов отказались признать Александра. Греки снова обрели характерную для них особенность — радоваться раньше времени, поддаваться минутному настроению и строить неосуществимые планы. Они напрочь забыли о могучей армии своего великого соседа, об опытных македонских полководцах Антипатре и Парменионе и даже не подозревали, какую силу таит в себе новый правитель. Александр твердой рукой повел за собой страну. Армия и народ почувствовали его железную волю. Те, кто мечтал сохранить великое наследие Филиппа, увидели, что оно попало в надежные руки. Всю энергию Александр направил на укрепление и вооружение армии, на то, чтобы добром и благодеяниями завоевать сердца македонян [56] . Несмотря на окружающие опасности, первые недели правления Александра были самыми счастливыми, ибо, как никогда прежде, царь был связан со своим народом.

Большинство македонских царей пали жертвами убийств из-за угла. Александр получил трон тоже в результате такого убийства, хотя он и не был его инициатором. Не следует удивляться тому, что молодой царь всегда помнил об опасности коварного и вероломного убийства. Врагов он не боялся, наоборот, искал их. Он всегда был преследователем. Только в том случае, если Александр подозревал заговор, он становился беспокойным, почти боязливым, чувствуя себя в положении преследуемого. Возможно, этим и определялось его поведение.

Т

ем не менее царь начал свое правление с убийств и судебных преследований. Жестокость предпринятых им мер нельзя оправдать даже государственной необходимостью. Никто из Аргеадов ранее не уничтожал всех родичей своих врагов по мужской линии. Этот поступок Александра нельзя также оправдать охватившим его приступом страсти и гнева, ибо гнев овладевал царем лишь на мгновение; вообще же он оставался всегда уравновешенным и беспристрастным. При решении этого вопроса не следует забывать, что и в позднейшие годы царь ни с кем не обсуждал своих действий. Он не желал делить правление с чиновниками, не хотел даже учреждать постоянную столицу империи. Он стремился управлять миром единолично. Подобно Атланту, Александр хотел, чтобы возведенное им здание мировой империи держалось на его плечах. Это ревнивое стремление исключить любую возможность раздела власти, как нам кажется, объясняет желание Александра устранить со своего пути всех представителей династии мужского пола. Подобно тому как в позднейшие годы Александр стремился один управлять империей, он с самого начала хотел быть единственным мужским представителем царского дома. Только это давало абсолютную устойчивость трону. Александр стремился к абсолютной автократии. Кровавые события первых дней его правления по своим методам были еще «балканскими», но цель их — отречение от принципа клановости, от родственных связей — «балканской» никак уж не назовешь.

Александр воспользовался возбуждением, царившим в народе и армии, захватил и, более того, уничтожил всех, кто казался опасным для трона, независимо от их причастности к покушению на Филиппа. Следствие не дало почти никаких результатов. Официально пришли к следующим выводам: убийца хотел отомстить Атталу, надменному опекуну новой царицы, за то, что тот надругался над ним, будучи гомосексуалистом [52] . Филиппа же он убил потому, что тот отказался дать ход судебному преследованию Аттала. Такое объяснение было по балканским правам вполне правдоподобным, однако же казалось несколько странным. Дело в том, что прошел слишком большой срок между преступлением Аттала и местью оскорбленного. Тогда последовало дополнительное разъяснение: политические противники Филиппа использовали жажду мести юноши в своих целях. В качестве политических противников прежде всего были названы братья из княжеского рода Линкестидов. Одного из них, Александра, правда, простили, так как сразу после убийства он приветствовал нового царя и присоединился к его друзьям, кроме того, он был зятем Антипатра.

Однако отношения отца с сыном продолжали оставаться напряженными. Их сближению мешала не только новая царица, но еще больше стремление Александра к независимости, лишавшее его покоя. На собственный страх и риск он стал заниматься политикой. Он ищет точку опоры, чтобы независимо от царя и Македонии перевернуть весь мир. Александр без ведома Филиппа вмешался в эти переговоры и поручил своему другу, греческому актеру Фессалу, происходившему из новой знати, отправиться в Карию и просить от имени Александра руки дочери Пиксодора. Думал ли царевич, чуждый даже жителям своей родины, что таким образом он сможет утвердиться в Малой Азии, переселиться туда и обрести наконец долгожданную независимость от своего всемогущего отца? Видимо, девятнадцатилетний Александр надеялся на это, так как мог предполагать, что ему придется ожидать власти еще добрых два десятилетия. Филипп в то время был в самом расцвете сил. Македонский царь разрушил этот план Александра. Узнав о намерении сына, он решительно запретил ему всякое своеволие. Свидетелем этого разговора был сын Пармениона — Филота. Хотя Филота и был одним из друзей Александра, он представлял интересы своего отца и могущественного клана родственников. После этого разговора самые близкие друзья Александра — Птолемей, Гарпал и три грека (Неарх, Лаомедон и Эригий) — были высланы из страны [49] . Очевидно, Филипп хотел, чтобы вокруг наследника были только люди, поддерживающие политику царя. Можно было опасаться, что напряженные отношения между отцом и сыном вновь окончатся разрывом. Но судьба разрубила этот трагический конфликт одним ударом. Она милостиво избавила Филиппа от всех дальнейших бедствий, которые неизбежно навлек бы на его голову сын и нетерпеливый наследник.

Александр покинул двор и страну, отвез мать на ее родину, а сам отправился в Иллирию. Олимпиада пыталась вынудить своего брата, правителя Эпира, пойти войной против Филиппа. Александр, видимо, тоже искал в Иллирии союзника для похода на Македонию. Вероятно, юноша хотел лишить отца престола: была ли это только месть за Олимпиаду или он опасался потерять свое собственное право на наследство, мы не знаем. Но вероятнее всего это было желание освободиться от мешавшего ему отца. Однако Филипп почувствовал опасность, которую враждебно настроенный Александр представлял для задуманного им похода против Персии. С помощью упомянутого выше коринфского ксена Демарата он начал переговоры с Александром и сумел уговорить наследника вернуться. Аттала и Пармениона Филипп отправил командовать македонским авангардом в Анатолию, чтобы предотвратить их столкновение с Александром. Александра по всей форме провозгласили наследником престола. Было достигнуто примирение с Эпиром. Олимпиада осталась жить у брата, который получил в жены сестру Александра — Клеопатру, что стало залогом дружбы между обоими государствами. Так с помощью дипломатии Филиппу удалось преодолеть те трудности, которые он сам создал своей слепой страстью.

И тут на историческом небосводе засияли еще три яркие звезды: Филипп, который порвал с традицией лишь в том, что касалось его личных пристрастий; Александр, принципиально отказавшийся от всего традиционного, унаследованного от предков; Олимпиада, безудержная и демоническая в своих увлечениях. Хотя ее страсти были типичны для иллирийско-балканских женщин, однако полное отсутствие сдерживающих центров делало ее не похожей на своих земляков. Она могла преступить любые границы, для нее не существовало ни каких-либо моральных принципов, ни традиций. Только любовь, ненависть или жажда мести могли побудить эту гордую и властолюбивую женщину к действию. Олимпиада была эпирской княжной, т. е. происходила из области, расположенной между двумя мирами. Она стала женой Филиппа и родила Александра Великого.

Для того чтобы правильно понять причины, которые впоследствии привели Александра к разрыву с его родиной, необходимо проникнуть в самую суть социальных отношений и структуры македонского общества. При этом следует помнить, что речь идет лишь о районах, которые находились под властью Аргеадов непосредственно, а не в зависимости от них. Внутри самой Македонии существовали три силы, которые вели борьбу между собой: царь, знать и свободные общинники. Царь стоял над знатью, а знать — над свободными, в то время как свободные в каком-то смысле стояли над царем. Получался замкнутый круг. Как же все это выглядело в действительности? Аргеады, двигаясь от Эмафии, копьем и мечом покорили Центральную и Восточную Македонию, превратили их в царские земли и раздали своим соратникам и сторонникам. И хотя эти земли давались с правом наследования, македонские цари сохраняли над ними верховную власть. Маловероятно, чтобы цари брали с этих земель подати, но такие их требования, как военная служба в царском войске и поставка определенного числа конных воинов в зависимости от размеров полученного надела, выполнялись беспрекословно. Таким образом, в Македонии наряду со знатным сословием гетайров существовала также и «кавалерия» этих гетайров, состоявшая не только из знати, но и из общинников. При этом содержание войска царю ничего не стоило. Гетайры содержали не только себя, по и своих всадников, не получая за это никакого вознаграждения. Именно в этом и заключалась их повинность, которую они были обязаны выполнять за полученные от царя земли. Долгое время конница представляла собой главную военную силу Македонского царства.

Среди областей главенствовала Эмафия, так как ее центр Эги благодаря удачному географическому положению держал в своих руках путь из горных областей в прибрежные. Здесь же находилась резиденция Аргеадов. Местные властители довольно быстро распространили свое господство на центральные и восточные области Македонии. Только князьки западных горных районов сумели отстоять свою независимость, лишь номинально признав верховную власть Аргеадов. Правители города Эги именовали себя «царями Македонии», хотя в западных областях они владели только Линкестидой, Орестидой и Элимиотидой. Нередко происходили кровавые столкновения враждовавших между собой мелких князьков и царей Македонии. Гордые жители Линкестиды при малейшем признаке слабости Аргеадов начинали плести против них интриги или даже открывали военные действия. Поэтому Аргеадам приходилось вести сложную политическую игру. Они сталкивали между собой владык отдельных горных областей, оказывая некоторым из них свое покровительство и не позволяя, таким образом, князьям Линкестиды объединить западномакедонские области.

По своему характеру македоняне не отличались от своих балканских соседей, им тоже были присущи честолюбие и гордость, болезненная чувствительность, а иногда и враждебность по отношению к высокомерным чужеземцам, задиристость, скептическое отношение к другим семьям и родам, мстительность. Однако в отличие от греков у македонян во всех делах наравне с мужчинами участвовали женщины. Мать и жена вообще играли у них значительную роль; по своей властности, энергии и характеру женщина не уступала здесь мужчине.
Рассудочность македонян сочеталась с буйными страстями. Их боги также были, с одной стороны, блюстителями освященных обычаем порядков, а с другой — мрачными демонами. С особым, священным трепетом почитался здесь фракийско-балканский Дионис. При отправлении его культа женщины и мужчины Македонии безумствовали больше, чем все греки, месте взятые.

Понятно, что при этих обстоятельствах особое значение приобретал оставленный в Македонии наместник Александра — Антипатр. Он был лучшим дипломатом, прекрасным полководцем и верным, надежным человеком. Антипатр представлял интересы Александра и в Греции и на Балканах. В его задачу входила забота о погашении долгов и об отправке подкреплений Александру. Но самое главное, что он должен был сделать, — это заставить греков соблюдать союзнические обязательства. Поэтому Александр оставил под его командованием в Македонии сильную армию (почти половину всех имеющихся у него войск) [79] .
Два обстоятельства делали положение Антипатра весьма затруднительным: ненависть Олимпиады и скудость материальных средств.
Олимпиада, по-видимому, надеялась, что управление Македонией будет поручено ей. Разочарование еще более усилило ее ненависть к новому правителю, которого, как человека, близкого Филиппу, она не любила и раньше. У Олимпиады был собственный двор, и она хотела создать независимое от Антипатра государство в государстве. Царица постоянно вмешивалась в дела управления и в проводимую Аншпатром прогреческую политику. Так как, несмотря на все ее выпады, этот сдержанный человек сохранял спокойствие и превосходство, она пыталась очернить его перед Александром. Когда царь читал ее письма, ему казалось, что одна слеза матери перевешивает все жалобы Антипатра [80] . Однако Александр слишком хорошо знал мать и продолжал поддерживать Антипатра. Эта мелочная война тянулась годами. Наконец Александр произнес решающее слово и запретил своей царственной матери вмешиваться в государственные дела. Оскорбленная Олимпиада переехала в Эпир (331 г. до н. э.). Там только что овдовевшая дочь Олимпиады, Клеопатра, собиралась взять бразды правления страной в свои руки. Олимпиада вскоре вытеснила ее. Клеопатра отправилась в Македонию, под защиту Антипатра, и Олимпиада стала неограниченной правительницей Эпира. Тем не менее она продолжала интриговать против Антипатра и других ненавистных ей македонян и жаловаться на них Александру.