Навстречу урагану: Сальвадорская поэзия XIX - XX веков

Рецензии

• 

  tbheag

  13 мая 2024

  В друзья

  Сегодня я в своей стране — изгнанник

  ПОЭЗИЯ

  Человек со злым взглядом спросил: «Что такое поэзия?» Человек с чистым взглядом задумчиво смотрел на него, не находя слов.

  И в глазах его светилась поэзия.

  [Роке Дальтон Гарсиа (1935 — 1975) — сальвадорский поэт, прозаик, драматург.]

  Среди всего многообразия словесного художественного творчества одними из самых сложных для восприятия всегда были и остаются переводные стихи.

  С одной стороны, очень многое зависит от адекватного перевода, предполагающего не просто сохранение исходных формы и содержания, но и равноценность воздействия на читателя авторских эмоций и переживаний, очень личного, субъективного взгляда творческой личности на мир. С другой стороны, — и это особенно справедливо в отношении гражданских стихов, составляющих большую часть данного литературно-исторического документа, — для понимания публичного самовыражения поэта необходимо постоянно держать в уме социокультурный контекст эпохи.

  Напомню, что Сальвадор — самая маленькая по площади страна Центральной Америки, расположенная у берегов Тихого океана на исторических землях смешанной индейской культуры науа-майя, именуемой также культурой пипиль. В 1524 году в государство пипилей Кускатлан вторглись испанские конкистадоры под предводительством Педро де Альварадо, до этого участвовавшего в завоевании Мексики и Гватемалы и отличавшегося необыкновенной жестокостью. Однако первая экспедиция сподвижника Кортеса не увенчалась успехом, испанцы потеряли почти все свои войска и лошадей, а сам военачальник был ранен в левое бедро и остался инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Его дело продолжил младший брат — Гонсало де Альварадо, год спустя в католический праздник 6 августа заложивший будущую столицу — Сан-Сальвадор — на руинах покинутого индейцами Кускатлана. После третьей экспедиции 1528 года, на этот раз возглавляемой уже Диего де Альварадо (дядей Педро и Гонсало де Альварадо), великая торговая цивилизация пипилей, когда-то контролировавшая западную и центральную часть современного Сальвадора и от которой ведёт своё происхождение значительная часть современного населения страны, формально полностью подчинилась завоевателям. Предание гласит, что вождь индейских племён Атлакатль Старший прыгнул в вулкан, чтобы навсегда остаться непокоренной легендой.

  Именно в историческое прошлое Центральной Америки и народную индейскую традицию уходит корнями творчество Хоакина Арагона (1863 — 1911) — автора эпической поэмы «Текум-Умам». Прославленный Текум (2-я пол. XV — 1-я четв. XVI в.) был одним из вождей племени киче, павшим в бою с войском Педро де Альварадо.

  Кровь горячо ударила из раны, тьма на глаза упала пеленой, и пал Текум на землю бездыханный. Дрожь прокатилась по степи волной, когда погиб он, славой осиянный, народ скорбел от вести роковой, и горы никли главами в печали, и скорбные их жалобы звучали.

  Примечательно, что Хоакину Арагону интересен не столько сам овеянный легендами образ вождя, — во всяком случае, из самой поэмы ничего нельзя узнать о том, что герой, пронзённый в сердце, «пал на землю» не просто с высоты человеческого роста, а с самих небес, где, согласно известному преданию, летал, точно птица, приладив в рукам и ногам волшебные зелёные крылья, и откуда метал копьё во врага, — но глубинные причины, приводящие народы к поражению и закобалению.

  От пыли дня померкнуло сиянье, и возопил к киче хранитель-дух: как трусы вы бежали с поля брани, вас не испанец одолел — испуг…

  Голосом пернатого змея Кукумаца (бога жизни в мифологии киче) Хоакин Арагон будто напоминает свои соотечественникам, что для победы нужны не чудо-крылья, а твёрдость характера и не скованный страхом дух свободолюбивой нации, способной объединиться перед лицом врага.

  Следующие после Конкисты века, когда зародилась и развивалась национальная сальвадорская поэзия, лучшие образцы которой были включены в данный сборник, также прошли под знаком постоянной борьбы, войн и кровопролитий: сначала против испанской и английской короны, затем против Мексиканской империи и соседней Гватемалы; наконец, против диктатуры ультраконсерваторов, опиравшихся на католическую церковь, военных и крупных землевладельцев («кофетелерос») и, естественно, не заинтересованных в расширении гражданских прав и свобод, в особенности для местного индейского населения.

  «Стонет, ввергнут в разор, / край, когда-то приветный, / голод к детям во вдовьи лачуги проник, / начинается мор, / молят девушки тщетно — / не услышит никто их о помощи крик, / и вздыхает старик / в безысходной печали: / в разных станах два сына его — оба пали». [Мигель Альварес Кастро (1789 (?) — 1856) — основоположник сальвадорской национальной поэзии, всесторонне образованный человек, видный общественный деятель и борец за свободу.]

  И вновь звучат призывы к объединению — на этот раз в стихах Мануэля Дельгадо (переводы С. Гончаренко хочется цитировать бесконечно):

  ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ I О, сколь прекрасна ты была в ту пору, когда, вернув себе свои права, предстала ты восторженному взору планеты всей в минуту торжества; когда клинок в твоей могучей длани сразил Иберию на поле брани! III Тогда объединились все сыны Америки Латинской в легионы и все восстали, объединены стремлением к свержению короны, и уроженцы всей твоей земли тебя своей Отчизной нарекли. V Как сто ручьев сливаются в поток, который низвергается лавиной, — так наш союз тогда осилить смог врага, чей клюв сломали мы орлиный, и на пути к свободе сто преград смели мы, как могучий водопад. VI Так, раздробивши цепи униженья, реванш мы взяли у самой судьбы: рабам нельзя не выиграть сраженья, сказав себе: «Мы больше не рабы!» Так сообща восставшие народы добыли стяг победы и свободы. VII А ныне что же? Посмотри вокруг: на лоскуты разодранное знамя уже не поднимается над нами, и разорвался наш могучий круг, и ополчился ныне брат на брата, с которым шел в одном строю когда-то. VIII А нашей ссоре радуется враг. Наш общий неприятель рад недаром: рука не свалит недруга ударом, раз пальцы в ней не стиснуты в кулак. Пока мы меж собою сводим счеты, не знает враг наш страха и заботы. IX Латинская Америка! Подряд воюй сто лет — и все равно свободы не обретешь, пока твои народы тебя опять не воссоединят! Доколе ты раздроблена, дотоле обречена ты жить во тьме неволи. Х Но лишь сомкнутся вновь твои полки, в которых молодежь и ветераны, — и разлетятся, словно мотыльки, заморские и местные тираны, и вновь достойна будешь ты того, чтоб мир твое восславил торжество.

  [Мануэль Дельгадо (1853-1923)— представитель «концептуального» направления в сальвадорской литературе. Вместе с другими писателями и поэтами основал в 1901 году газету «Эль Либераль» — орган сальвадорской Либеральной партии.]

  Одним из самых оригинальных и колоритных произведений сборника можно назвать оду «Шоколад» Игнасио Гомеса:

  …Ты людям утешенье среди земных тревог. Вкусней напитка, право, я отыскать не мог. … Ведь в пользу шоколада сравнение любое. За шоколад индеец уступит все без боя! Поджарен и размолот Душистый плод какао, добавлена корица, ваниль, орехи, солод, разостлана тряпица… … Вода клокочет пуще на жарких углях в кухне. Как весело и ловко в горячей, вязкой гуще орудует мутовка! Нужна и в этом деле изрядная сноровка. Теперь, должно быть, скоро! Дрожит густая пена, пахучий пар поднялся над чашкой из фарфора, из глины иль фаянса. Гость выпил шоколада и за сигару взялся! Да, шоколад встречали всегдашним ликованьем, кто нищ и кто богат! Он изгонял печали из хижин и палат. И праведник, и грешник пивали шоколад!

  [Игнасио Гомес (1813 — 1879) — поэт, публицист, преподаватель, дипломат, переводчик литературы с английского, французского, итальянского и немецкого.]

  Но даже в этих шутливых музыкальных напевах — как только дело доходит до сравнения шоколада с чаем, женьшенем и особенно кофе — чувствуется выражение общественных настроений и чувств. Дело в том, что индейцы майя возделывали какао с незапамятных времён и именно благодаря этому продукту (а также индиго и хлопковым тканям отличного качества) культура пипиль и получила такое влияние в регионе.

  Однако с тридцатых годов девятнадцатого века основой экономики Сальвадора становятся производство и экспорт кофе — все больше и больше индейских территорий отходит под кофейные плантации, в результате чего в руках всего 14 семей латифундистов-кофетелерос оказалось сосредоточено около 60 процентов всей земли, в то время как местное население лишилось крова и пропитания.

  Сразу после «Шоколада» нельзя не вспомнить невероятной красоты ностальгическую поэму Рафаэля Кабреры «Сейба в моём селенье» в прекрасном переводе Н. Ванханен (сейба — гигантское тропическое дерево).

  I Большая сейба у родного дома, увижу ли опять тебя под вечер, когда мы свету говорим: «До завтра», а солнце откликается: «До встречи»? … Налево взглянешь - золото заката на тонком шелке вышивает маки, волнистая стена холмов далеких виднеется в сгущающемся мраке.

  Направо — усеченная вершина, То Сан-Мигель на сини перламутра, изгнанников задумчивый хранитель, среди теней затерянный до утра.

  А там, вдали, зубчатый Сан-Висенте возносится, как повелитель грозный, смеясь над человеческим тщеславьем, купается один в лагуне звездной. …

  В отличие от простого рифмачества, настоящая поэзия не ограничивается одними пейзажными зарисовками и блестящими метафорами, и разлитый в стихах Кабреры трепетный лиризм уступает место драматизму и трагизму, как только возвышенные описания местных красот и вулканов сменяются печальными и тревожными мыслями героя, находящего в изгнании, о своём детстве, семье и отчем доме.

  II … К твоим ветвям стремятся птицы с пеньем. Увы! они счастливее меня: их щебет раздается над селеньем, где издавна живет моя родня. … И ласточки гнездятся, как когда-то, в селении, где близкие мои, оно вовеки не было богато ничем, помимо ласки и любви.

  Беспечен щебет стаи легкокрылой, а мне рыданья надрывают грудь — неужто не дано перед могилой на отчий дом хоть издали взглянуть?

  Третья часть поэмы посвящена единственной, хранимой в сердце, возлюбленной — и снова в каждой строчке чувствуется невероятное напряжение:

  III … Скажи, о сейба, много лет подряд под сень твоих ветвей, на вечер краткий, приходит ли она встречать закат и утирает ли слезу украдкой?

  Признайся, ты слыхала в тишине, где лишь луны и дремы переливы, чтоб девушка вздыхала обо мне голубкой на плакучих ветках ивы?

  Мне снится, что, печальна и бледна и, как святая, в белое одета, у двери появляется она, сродни лучу весеннего рассвета.

  Вовек не разлучить ее со мной, пусть мчатся годы, пролетая мимо, — ведь жизнь моя возлюбленной одной, ее молитвой давнею хранима. …

  Как и сама человеческая природа, великое искусство одновременно уникально и универсально, и то, как с помощью очень личных, сокровенных образов и чувств герой осмысляет основополагающее понятие «родина», оказывается в равной степени значимым и для современного читателя.

  IV Вернуться бы, простясь навек с чужбиной, туда, где ты шумишь тяжелой кроной, оплакать горько в песне лебединой всю глубину тоски неутоленной!

  Опять услышать праздничные трубы, спешить навстречу радостям, играя, и жадно, наспех, обжигая губы, пить чашу жизни, полную до края. … Тень матери увидеть, слезы пряча, и громко, чтобы эхо раскололось, ее окликнуть снова по-ребячьи и умереть, узнав знакомый голос.

  В последний раз прислушаться с любовью к твоей листве, шумящей над жилищем, крест из ветвей поставить к изголовью и навсегда уснуть под корневищем!

  Как говорится, до слёз!.. [Рафаэль Кабрера (1860-1886) — поэт романтического направления.]

  Нельзя забывать, что в то время сыны отечества покидали родные края не просто «в поисках лучшей жизни». Биографии видных общественных деятелей, публицистов и поэтов свидетельствуют о том, что для многих из них вынужденная эмиграция в соседние страны или в свободную Европу была в буквальном смысле вопросом жизни и смерти: преследования активистов заканчивались жестокими пытками, четвертованием, сожжением заживо — зачастую вместе с первыми попавшимися крестьянами, просто оказавшимися поблизости…

  Главное в таких условиях было сохранить внутреннюю свободу и надежду: «Мечтать! Мечта не отсветом былого — / зарницами грядущего светла! / С ней сердце, трепеща, забьется снова, / и засверкают солнцем дня иного / магического завтра зеркала. /… / Уж мы в преддверье. Счастья и свободы / исполнен день, забрезживший во мгле. / Всесильна здесь поэзия природы, / цветок надежд не увядает годы — / не как на бедной горестной земле!»

  [Рафаэль Пино (1820 — 1864) — поэт, политический деятель, министр иностранных дел]

  Полусвобода? Нет постыдней доли, покуда мы свободой дорожим. Уж лучше на чужбине, да на воле,

  под небом равнодушным и чужим: та родина, что в сердце ты сберег, чужих господ не пустит на порог!

  [Доротео Хосе Герреро (1844 — 1920) — поэт-лирик, журналист.]

  Интересно проследить, как со сменой культурных традиций постепенно менялось представление о роли поэта в обществе. И романтикам, и концептуалистам поэт виделся «пророком» и «божественным избранником».

  О поэт! Ты не только сказитель — ты еще предсказатель, поэт. Факел мысли твоей — избавитель от кромешного мрака сует.

  Донесет вдохновенное слово искру истины в вечные льды, и на небе померкнувшем снова вспыхнет ясное пламя звезды.

  … Будь певцом, о поэт, но при этом будь к тому же ещё мудрецом, ибо стать невозможно поэтом, в споре с ложью не ставши истцом!

  — писал уже упомянутый Мануэль Дельгадо. «Когда вокруг смотрю, я содрогаюсь, /бесчестием сограждан пораженный», — отвечал ему Наполеон Ф. Лара. Однако в «споре с ложью» поэт ещё мог ограничиться написанием красивого манифеста «на злобу дня» и «плачем о бедной родине», выходить непосредственно на баррикады от поэта не требовалось.

  Однако, родина, я не могу смириться и молча плакать о твоем несчастье; не в силах я забыть, ни притвориться, пришла беда и сердце рвет на части. … А между тем писаки и поэты что делают для счастия отчизны? Они талант меняют на песеты, по совести своей справляя тризну.

  [Наполеон Ф. Лара (1861 -1914) — поэт романтического направления и журналист, в творчестве которого бичуются социальные пороки его времени, прежде всего лицемерие и коррупция правящих кругов Сальвадора].

  Однако к середине двадцатого века поэт обязан был стать не столько талантливым стихотворцем, сколько «гражданином». Общественно-политические события в соседней Гватемале, когда национализация земель американской компании «Юнайтед Фрут», занимавшейся экспортом выращенных на землях индейцев тропических фруктов, привела к военной интервенции США, госперевороту 1954 года, а затем — к гражданское войне, не могли не отразиться на творчестве сальвадорских поэтов. Подхватив лозунг Мигеля Анхеля Астуриаса (гватемальского писателя, в 1954 году эмигрировавшего в Сальвадор) «Поэзия — это вид морального поведения; поэт должен писать то, что думает, и жить так, как пишет» — они берут на себя роль коллективной совести нации и из «лощеных демагогов» превращаются в «рупор народа», а сами стихи порой преднамеренно создаются как крылатая анонимная поэзия — поэзия народных лозунгов, листовок, боевой песни.

  «Пора показать свою любовь на деле, — провозглашает Хайме Суарес Кемен ((1950 — 1980) — политик, поэт и журналист, похищенный и зверски убитый боевиками фашистской хунты). — Истинная поэзия рвется на улицы: / она — в летучих листовках, / в растущих баррикадах. / Вокруг нас все пропитано смертью, / вот почему нам нужен такой ураган, / такие порывы ветра, / которые унесли бы ко всем чертям, / на переплавку в ад / оловянных солдатиков хунты / с их пистолетами и автоматами, / с их слезоточивым газом, / с их изощренными орудиями пыток».

  …отныне стихи — это голос народного гнева, а отнюдь не мещанский цветок, который носят в петлице. ... Что можно сказать о наших поэтах, кроме того, что они — с нами, по нашу сторону баррикады, что и они бросили вызов новоиспеченным тиранам и стали бойцами, вместо того чтобы болтать о небесной благодати подобно монашенкам.

  Напомню, что после госпереворота 1979 года при поддержке влиятельных офицеров и богатых землевладельцев и предпринимателей к власти в Сальвадоре пришёл очередной антинародный режим — на этот раз ультраправого толка, организовавший тюрьмы и концентрационные лагеря, а также печально известные «эскадроны смерти», занимавшиеся похищениями людей, внесудебными казнями и физическим истреблением мирных жителей целых районов. «Ничто, сделанное для защиты родины, не может считаться противозаконным», — гласил официальный лозунг организации, действовавшей под управлением командующего Национальной гвардией, генерала Хосе Альберто Медрано. Широкий резонанс получили телеобращения печально известного «патологического убийцы» Роберто Д’Обюссона, главы военной разведки и основателя Националистического республиканского альянса: он обещал жечь партизан напалмом, открыто называл имена подлежавших ликвидации общественных деятелей (его боевикам приписывали расстрел генерального прокурора Сальвадора христианского демократа Марио Замору Риваса), а однажды и вовсе заявил, что готов расстрелять все население страны, чтобы добиться в ней кладбищенского покоя, после чего вошёл в историю как автор формулы «Мир за счет 100 тысяч мертвецов».

  Именно в таких условиях особую важность в творчестве сальвадорских поэтов приобретает традиционный метафорический образ урагана как символа народного гнева и революции («И поднимется с земли ураган», «Улицы Сан-Сальвадора», «Когда идёшь навстречу урагану» и др.).

  Пусть он будет сокрушительным, ибо: «Да сгинет мгла и да засияет свет!» Пусть разразится очистительная буря — ведь детям нужен чистый воздух, а нынешняя атмосфера сеет заразу и растлевает души. Да грянет гром! Иначе, когда наши дети повзрослеют и поймут, что мы оставили им страшное наследство, мы будем в их глазах лишь «добренькими христианами», готовыми смириться с несправедливостью, и нам некуда будет укрыться от их презрительного взгляда!

  Много внимания в стихах уделяется тем, на чьих дубинках и держался фашистский режим, т. е. непосредственно солдатам и тюремщикам. Иногда поэты обращались к ним напрямую, иногда пытались понять мотивы, побуждающие людей так жестоко расправляться со своими соотечественниками.

  Солдаты, господь, — простые люди, это крестьяне, прикипевшие к земле. Они мирно сеяли хлеб, и зерна струились из их безгрешных рук, словно светлые звезды рассвета. Разве такая рука могла бы ударить беззащитного?

  Солдаты, господь, появились на свет с душой, не отравленной ядом; в их взгляде не было вражды. Но однажды ты, господь, послал своих лютых прислужников устроить охоту на мирных крестьян, и, точно стадо скотов, их кнутами загнали в казармы. Им вытравили души, им вдолбили в головы, что их смертельный враг — рабочий, что родина — это гимн и флаг, а также сеньор президент и сорок его прислужников, казарма и генералы.

  Интересно, что в стихах разных авторов появляются и т.н. «другие поэты» — журналисты-лизоблюды или, как бы сейчас сказали, пропагандисты на зарплате.

  «...Но есть и другие поэты, — писал всё тот же Хайме Суарес Кемен, — они делают вид, что ничего не происходит. / Эти галантные донжуаны, / охотники до элегантных дам, / твердо веруют в то, / что луна похожа на ломтик сыра, / и по этому случаю печатают свои книги огромными тиражами. / Они делают головокружительную карьеру, / они на короткой ноге даже с министрами, / они упиваются бархатными сумерками и видом звездного неба, / полагая, что поэзия — это нечто вроде колье, / достойного украсить шею девицы, / исправно посещающей церковь. /Жалкие паяцы, они рукоплещут, / когда очередной диктатор / венчает короной очередную королеву кинематографа, / и лакают мартини с благонравными старухами, / искательницами приключений... / Есть и такие поэты... / Поэты? / Нет, это осквернители поэзии».

  Страну мою продают, делят на части, закладывают, ее терзают, пытают в тюрьмах, казнят, а пресса между тем утверждает: в стране — свобода!

  Любопытный и в то же время грустный факт — шли века, сменялась идеология, но независимо от времени и места гражданин любого государства с авторитарным креном легко узнает ситуацию, обрисованную в стихах видного сальвадорского поэта Освальдо Эскобара Велады (1918 — 1961): официальные рапорты об очередных невиданных успехах звучат на фоне чёткой стагнации и экономического упадка, а непросвещённый, угнетённый народ, привыкший к нищете и не имеющий права распоряжаться своей судьбой, как будто не видит никаких причинно-следственных связей.

  ВОТ ОНА — МОЯ РОДИНА

  Вот моя родина: множество людей, миллионы нищих людей, ни один из которых не знает, откуда берет начало их неимоверно тяжкая жизнь.

  Вот моя родина: море нестерпимой боли и островок подлецов, пьющих средь бела дня кровь обездоленных.

  Каждый управляющий каждой компании — это наемный пират; каждый министр «демократического» правительства — это демагог, читающий проповеди народу, который их почти не понимает.

  Вчера я слышал, как некий специалист по экономическим вопросам заявил, что, дескать, все идет хорошо; … что предоставленный нам кредит баснословно выгоден, торговый баланс у нас безупречен, а цены на кофе останутся и дальше высокими, как полет орла, и что все мы — счастливый народ, не знающий ни горя, ни страданий.

  … В этой клетке позолоченного вранья вовсю заливаются, словно чахоточные канарейки, несколько поэтов, закупленных на корню правительством.

  Наберитесь смелости, поэты-канарейки, скажите хоть однажды правду,— мы ведь все равно ее знаем с детства. …

  Вот она какова — реальность. Вот она, моя родина: кучка толстосумов и миллионы обреченных на голодную смерть.

  Сложно как-то особенно выделить один талант среди двадцати пяти известных имён и множества безымянных авторов. Будь то подражания европейской классике или романтические поэмы, народная поэзия времён войны за независимость 1811 — 1841 годов или анонимная поэзия сопротивления 1932 — 1982 годов, дневниковая, исповедальная лирика или жёсткая сатира, все они, как правило, объединены острым чувством несправедливости, горя и тоски. Память поэтов, точно кинопленка, запечатлела несбывшиеся надежды и разбитые мечты, «листки из школьной тетрадки, разметанные взрывом», «имена жертв и каждое место преступления, / подробности каждой расправы, / лязг затворов, тупые слова / офицерской команды / и стоны умирающих».

  Говорят, что хорошая поэзия даёт человеку возможность заглянуть в глаза самому себе. Это особенно важно в то время, когда кажется, что светлячок мысли вот-вот угаснет в безбрежном море одиночества.

  Вот она — наша жизнь. И разве я смею молчать, когда душа моя кричит от боли!

  Читать далее

  5 понравилось

  0

  66

Цитаты

Подборки с этой книгой

• 

  Литература Центральной Америки [Белиз / Гватемала / Гондурас / Коста-Рика / Мексика / Никарагуа / Панама / Сальвадор]

  • MUMBRILLO
  • 84 книги
• 

  Страны Центральной Америки

  • Marmosik
  • 89 книг