Обелиск

"Первый субботник" Сорокина — это синдром Туретта. Как будто в какой-то момент в махровом рассказе начинает завывать сирена, словно в "Сайлент Хилле", и тумблер реальности переключается на сорокинское измерение, всем выйти из сумрака и сдать коричневый творог.

"Первый субботник" Сорокина — это классическая стенд-ап комеди в форме рассказов. Есть сет-ап, есть панчлайн. В роли сет-апа выступает традиционная проза, определённая советскими канонами так же чётко, как порядок рисования узоров в хохломской росписи. Панчлайн же — сорокинские вставки о том, о чём обычно молчат. А разницы-то между сет-апом и панчлайном не так уж и много, они одно целое и дополняют друг друга. Более того, вторая шок-часть не является чем-то чужеродным, она вполне вписывается в антураж сет-апа.

"Первый субботник" Сорокина — это рассчётливое ожидание. Автор ожидает от читателя либо брезгливого ужаса (проза Сорокина обнесена колючей проволокой, ага), либо полного вкуривания ситуации. Читатель ожидает от Сорокина, что за следующим поворотом с красной звездой скрывается очередной поток табуированного контента. Игра в загадки: что Сорокин спрятал в чёрном ящике? Будут ли герои трахаться, есть говно или друг друга, блевать, разбрасывать всюду кишки, смешно матюгаться или пердеть?

"Первый субботник" Сорокина — это советская литература лакировочного сусального периода. И неважно, что завершается традиционная советская ситуация (завод, субботник, пионеры в лесу, комсомольское собрание и т.д.) чем-нибудь весёлым и фекалийным. В данном случае все советизмы — как раз не декорация, а суть. Которая не меняется даже от того, что в антураж проникает гной-сало-некрофилия.

"Первый субботник" Сорокина — это тонкая грань между издевательской пошлостью штампов и филигранностью прозы.

"Первый субботник" Сорокина — это саундтрек второй половины двадцатого века.

"Первый субботник" Сорокина — поток вытесненного подсознания, я не могу в постмодернизм, остановите эту карусель — я сойду.

"Первый субботник" Сорокина — это ещё и более поздний сборник рассказов "Обелиск", в котором те же самые рассказы расставлены в другом порядке. Так что считайте, будто прочитали сразу две разные книги.

"Обелиск" Сорокин -. Синдром Туретта Как будто в данный момент в истории Терри, он начинает кричать сирена, как в "Сайлент Хилл", и реальность тумблером на измерении Сорокина, а из темноты и ручной коричневого сыра.

"Обелиск" Сорокин - .. классический стенд-ап комеди в виде рассказов, он разработал, он panchlayn В роли настройки предлагает традиционные прозу, Советский канон как можно более точно порядок реализации Лот живописи хохломской же Panchlayn - .. Сорокин начало, что, как правило, тихо и разница между panchlaynom набор-апом, а они целые и дополняют друг друга Кроме того, вторая часть. Шок не чем-то чуждым, он адаптируется к устройству.

"Обелиск" Сорокин -. Ожидание rasschёtlivoe автор надеется, что читатель или отвращение ужас (проза Сорокина окружен колючей проволокой, да), или ситуация полная vkurivaniya Сорокин Читатель ждет за следующим поворотом с красной zvёzdoy подполье. другой поток табу игры содержимому головоломки. Скрытый Сорокин в Black Box Будет герои, чтобы поцеловать, дерьмо, или есть друг у друга, рвота, бросить кишки повсюду, смешные matyugatsya или домашнее животное?

"Обелиск" Сорокин - Советская литература в период живописи листа и независимо от того, какие цели советской традиционной ситуации (растительные субботу пионеров в лесу, комсомольское собрание, и т.д.) fekaliynym повеселиться и. , В этом случае, все советизмы - не просто украшение, но природа этого даже не в том, что в результате гной FAT некрофилии, чтобы изменить ..

"Обелиск" Сорокин - это тонкая грань между пошлостью насмешек Марки и прозы водяного знака.

"Обелиск" Сорокин - саундтрек вторая кусочек ХХ века.

"Обелиск" Сорокин - репрессированных бессознательного потока, я не могу в постмодернизме, остановить этот карусель - Я пойду.

"Обелиск" Сорокин - это также сборник рассказов ранее: "Первый субботник", в которых те же рассказы расположены в другом порядке, так что считалось, что если два различных книг для чтения.

Представьте, учитель идет с детьми в поход. Уединяется с мальчиком, тот говорит, как он восхищается своим педагогом. Учитель принимает комплименты и отсылает мальчика к остальным. Но тот не уходит, а прячется в кустах. Оставшись один, учитель присаживается справить нужду по большому. Ученик наблюдает за этим, а когда учитель уходит подбегает и начинает есть его говно.
Вы спросите, что за трэш вы только, что прочитали? А это краткий пересказ одного из рассказов этого чудесного сборника. Другие не лучше: геологи встают в круг соединяя ладошки, и один из них блюет в них или лесоруб отрезает напарнику голову, а как вам пересказ того, как запекли в печи девочку, а потом ели и хвалили её. Итого в сборник входит 29 столь замечательно чудных историй.
Нет я бы может и понял если бы этот бред написал какой-нибудь умственно не сформировавшийся школьник и его почитатели были из этой же категории, но ведь речь идет о взрослом человеке и в круг его почитателей входят, также взрослые люди.
Оказывается, что это искусство не для всех, так сказать не для серой массы. Нет знаете если это критерий по которому просвещенные отделяются от серой массы, то и давайте, удачи вам! Вообще это отделение от серой массы людей просвещенных меня несказанно забавляет. Ладно бы были какие-то критерии, по которым бы шло это деление. Тот же уровень айкью или количество прочитанных книг. Но этого нет, чаще всего деление сводится к тому, кто видит в говне проявление божественного, тот просвещённый, кто в говне видит только говно, тот серая масса. В результате этого возникают многие течения современного искусства. А его создателей оправдывают тем, что они по-другому видят мир. Так уважаемые просвещённые, психи тоже на мир своеобразно смотрят, давайте теперь из каждого душевнобольного делать деятеля искусства.
Хотя в принципе в наши дни именно это и происходит. Если больного на голову человека вовремя не кладут в психушку, то он успевает обрасти почитателями. И уже потом, психотерапевтам до него не добраться, не дадут.
В общем выражаю своё соболезнование всем просвещенным, кто нашел в этой книге для себя, что-то смешное или увидел тут зачатки искусства. Сборник есть не что иное, как бред сумасшедшего, который избежал палаты номер 6, лишь потому, что объявил своё творчество как протест против социального строя. А кто хаит СССР то тот, как известно в почете!
В общем книга открывает мой список, самых трешевых книг со знаком минус.

Иногда настолько входишь в колею жизни, что всё становится автоматическим: на работу — на автомате; книжки читаешь — на автомате; кушаешь свою жареную яичницу с беконом и грибами — на автомате; на работе — все действия, как у запрограммированного робота. Когда я планирую день-неделю-месяц, то мне часто вспоминается слова песни: "И я снова в плену у кривой, на работу из дома, с работы — домой". Начинаешь чувствовать себя механизированным организмом, каждый день одно и то же: вещи, люди, места. Нужна встряска, что-то что собьёт тебя с накатанной дорожки. Кто-то для этого прыгает с парашютом, те что попроще — заливаются в пятницу так, что в субботу днём обои смотрят немым укором, словно со стен пыточной камеры. В общем, все по разному пытаются сбиться с автоматизма. Некоторые просто сходят с ума. А я вот читаю Сорокина, и вам всем рекомендую. Зачем? Чтобы просто попробовать взглянуть на вещи под другим углом. Освежиться.

Школа русского формализма в своё время ввела такое понятие как остранение (нет, я не пропустил там букву, это слово так и пишется). Классический пример это повесть Льва Толстого "Холстомер" в котором повествование ведёт лошадь и, смотря на многие привычные для нас вещи, описывает их другими словами. Создаётся ощущение, что и мы на них смотрим как бы впервой. Делается это для того, чтобы создать некоторое преткновение во время чтения, чтобы вывести читателя из автоматизма восприятия и заставить задуматься, по-новому посмотреть на старый предмет. Может и ещё для чего другого, но сейчас речь не об этом.

Так вот... Все говорят, что Сорокин это про экскременты, а я говорю, что Сорокин — это новая репрезентация старых вещей. Это как компания Apple, которая каждый год выпускают "новый" iPhone. Столь же элитарно, сколь и массово; столь же классически, сколь и ново. В большинстве случаев чтение Сорокина выглядит примерно так: ты читаешь плавный текст, обычно это стилизация, но всегда это безупречно продуманный текст, который просто заставляет восхищаться мастерством автора. Ты втягиваешься в этот текст и вот уже бежишь по строчкам словно инерции, как вдруг начинаешь понимать, что чего-то не так. И действительно! Текст начинает скатываться в бред, абсурд, классический текст разрывается неожиданными вставками мата, из него внезапно вылазят органы и выделения. Вводится элементы безумия в виде бессмысленных слов, или же слов со смыслом, но составленных в таком порядке, что они не несут никакой смысловой нагрузки, формальная сохраняя грамматический и даже в чём-то логический строй языка, или абзацев, которые между собой не связаны, либо же связь крайне условна и эфемерна.

Второй часто встречаемый приём — обыгрывание и переворачивание штампов. Он берёт какие-то штампы и выворачивает их, издевается над ними, обыгрывает их, буквализирует их, заменяет формально схожими, но абсурдными по смыслу. Сорокин может взять что-то, что условно принято считать осмысленным и показывает, что на самом деле смысла в этом нет, что всё — условности. Сорокин доводит до абсурда такой подменой. Только максимально гипертрофировав штамп, извратив его, доведя его до бреда он обретает новый и свежий вид в нашем восприятии и мы наконец-то начинаем его воспринимать осмысленно. Он берёт простую устоявшуюся штуку и извращает её в привычном понимании. Читаешь рассказ, вроде бы всё нормально, а потом — хлоп! — жесть какая-то, трэш, полнейшее безумие, дикость и фу. И думаешь: а о чём рассказ-то был? А был ли он о чём-либо вообще? А бывает ли вообще, что что-либо о чём-либо вообще? А есть ли вообще в чём-либо какой-либо смысл изначально? И прочая экзистенция начинает бить бурным фонтаном. Сорокин — это философия, напрочь лишённая философии.

Сорокин это такой современный Рабле. Он вводит в художественный текст то, чего бы там быть не должно было бы быть. Вот небольшой кошерный список: копрофагия, немотивированное насилие, бред, испускание газов, некрофилия, гомосексуализм, педофилия, обсценная лексика, гной, телесные выделения и всякие прочие мерзости. Всё то, что есть, но о чём другие обычно не говорят, о чём не принято говорить. Но это же есть. Это всё имеет место быть и более того мы сами порой многое из названного творим без какого-либо зазрения совести.

Говорят, что Сорокин занимается деконструкцией или деструкцией советской действительности, советского менталитета. Мне кажется, что он занимается вообще деструкцией действительности и любого менталитета. Он рушит привычное и автоматическое, то что прижилось. Всегда есть общие черты у эпох, менталитетов, культур, какие-то общие принципы — вот именно их расшатыванием он и занимается.

Я часто встречаю вопрос "Зачем было это писать?". Затем, что обо всё должно быть написано, наверное; затем, что кто-то должен был бы это написать; затем, чтобы люди читали это и понимали, насколько же ничтожно узок их кругозор, насколько они в плену штампов, предвзятых суждений, стереотипов; затем, чтобы понять, что наша культура и наш взгляд на мир это не единая истинная система; затем, чтобы сказать, что нет абсолютной нормы и меры в этом мире. Мир больше и шире, культура это нечто большее, чем мы себе представляем. Люди испускают газы, принцессы тоже какают. Сорокин это предельная правда обо всём. Поэтому, Владимира Георгиевича читать обязательно нужно. Освобождаемся от иллюзий, автоматизма и начинаем жить осмысленно, ага.

Оительно, восхитительно.
Именно эти два слова описывают моё впечатление от сборника Сорокина.
Какого хера я раньше не нашла книги этого автора?
Это же прям моё.
Я люблю всякий треш.А тут его дохера и больше. Все рассказы – сплошная непонятная хрень. Скажу по секрету, «Сербский фильм» один из моих любимых фильмов(ну,это,так, небольшое отступление,чтоб вы понимали,кто я такая).
Все начинается вроде нормально, обычный, типичный рассказ, стилизованный под времена СССР, а в конце КАЖДОГО происходит просто дичайшая херня, которая как правило никак не объясняется.
Да, это слишком абсурдный сборник. Но мне очень понравился.
Книга точно не подойдет для леди, краснеющих от слова хер и какашка.
Конечно, Сорокина нужно читать дозировано, ведь может случиться передоз мезости. Почти в каждом рассказе либо мочилово, либо дерьмицо, либо еще что-то.
И дааа, как я соскучилась по нецензурщине в книгах. А тут ее – навалом. Почти на каждой странице есть крепенькое словцо по типу «*», «***», «», «***» и т.д.

Один их лучших, на мой взгляд, рассказов Владимира Георгиевича.

Директор завода Виктор Васильевич полновластный хозяин в его пределах. С производственным браком он борется явно уже не первый год. И осточертело это ему так, что ни в сказке сказать , ни пером описать. Но Сорокин за эту задачу взялся и решил её блестяще. После устроенного директором спектакля из трёх действий технолог с тринадцатилетним стажем, выпускница Станкина, Людмила Ивановна Буркова больше никогда в жизни не допустит ошибки, находящейся буквально в полушаге от преступной халатности.  Об этой ошибке автор подробно информирует читателя, описывая  совещание в кабинете директора.

Но Людмила Ивановна всего только заместитель начальника технологического отдела Карапетяна, ушедшего в отпуск. За брак отвечает начальник, чья подпись в обязательном порядке присутствует на чертежах.  И вот такой интересный вопрос возникает - а если бы не отпуск и на ковёр был бы вызван этот Карапетян, что предложил бы ему директор приварить к торцу промежуточного вала редуктора?

Не сомневаюсь, что автор (т. е. изображённый им директор) с не меньшим блеском решил бы задачу и при таком варианте сюжета. И даже догадываюсь, как он мог бы это сделать.

Механический (да и любой другой) завод это в некотором смысле фронт. А как выжить на фронте без юмора, в том числе юмора высокой крепости? Так что Виктор Васильевич директор замечательный и в недалёком будущем он станет прекрасным министром тяжёлой промышленности с вице-премьерской перспективой. Моя уверенность имеет под собой веские основания, поскольку мне приходилось работать под руководством подобных людей.

В своих произведениях Сорокин нередко изображает различные патологические состояния человека. В этих состояниях его герои действуют абсолютно необъяснимо с точки зрения здравого смысла. Можно вспомнить роман «Роман» , рассказы «Лошадиный суп», «Пепел» и др. В этих произведениях вообще невозможно найти хоть какое-то (пусть микроскопическое) рациональное истолкование такого поведения. Чаще всего и не надо ничего искать, автор ставил перед собой другие цели. Например, эпатаж любой ценой или издевательство над чем-то, что он счёл заслуживающим такого отношения.

Обсуждаемый здесь коротенький рассказик относится как раз к той группе произведений, где можно усмотреть некую рациональную основу, причём автор сам даёт читателю вполне ясную подсказку. На мысль о рациональном зерне рассказа наводит прежде всего то обстоятельство, что в нём нет решительно ничего, над чем стоило бы поиздеваться. Всё очень буднично и вполне безобидно. Обыкновеннейшая ситуация — студенты поздравляют своего препода с шестидесятилетием (т. е. с шестьдесят первым днём рождения). Кто-то из учеников, возможно, бывший аспирант, прислал корзину гвоздик. Профессор прожил вполне благополучную, даже счастливую жизнь, хотя, что такое 60 лет для учёного? Впереди ещё долгие годы, заполненные научной и преподавательской деятельностью. После ухода студентов профессор и его жена вспоминают молодость.

И вдруг поведение профессора резко меняется, он мгновенно превращается в существо, в котором ничего не остаётся от умного, уравновешенного доктора химических наук. Он превращается в чудовище и куда-то убегает. Такое поведение имеет явные (на 100%) признаки буйного помешательства. Этиология этого заболевания пока не установлена. Однако, известно, что в пожилом возрасте в головном мозге может скапливаться излишек молочной кислоты, имеющей пренеприятное свойство разрушать т. н. медиаторы — вещества, ответственные за передачу импульсов от одного нейрона к другому. Именно нарушение таких связей и приводит к различным видам помешательства (нейроны могут находиться в самых разных частях мозга). Человек впадает в буйство от таких внешних толчков, которые для окружающих не значат ровным счётом ничего или почти ничего. В данном случае спусковым механизмом послужил тополиный пух, который носится в воздухе точно так же, как и 40 лет назад, когда профессор и его жена были молоды и прекрасно выглядели. А тут постаревшая жена, молодая симпатичная студентка с букетом сирени... и тополиный пух, подчёркивающий этот контраст. И мгновенный срыв. Это не реакция на стресс, какой тут стресс, наоборот, профессор очень рад визиту студентов, цветам. Но больше всего он радуется сюрпризу от факультетского СНО — объёмной модели молекулы молочной кислоты, где вместо одного из атомов углерода «вмонтирована сделанная из папье-маше голова» юбиляра. Вот автор и объяснил произошедший трагический случай на второй странице от начала рассказа и за три страницы до его окончания. Это полная катастрофа и впереди у этого хорошего человека оказываются не годы научной работы, а неизвестный срок пребывания в психиатрической клинике.

) В "Романе" жуткий финал всё-таки поддаётся логическому истолкованию, что я и попытался сделать (см. рецензию), но некоторых натяжек мне избежать не удалось.

«Первый субботник» это лингвистическая эквилибристика, филологическая акробатика, жанровая престидижитация, стилистическая буффонада, вольтижировка над обыденностью и эксцентрическая демонстрация оборотной стороны любой медали.
А ещё это лютый и жуткий натурализм. Вот, знаете, есть герои, ставшие литературными колоссами, гигантами, константами этакими, скажем, Айвенго, Шерлок Холмс, Ассоль, д`Артаньян и т.д. Вот вы в жизни таких персонажей встречали? Едва ли. Есть герои более выпуклые и настоящие, скажем, Раскольников, Безухов, Базаров или Катюша Маслова. Такие уже встречаются, но всё же очень редки среди как сельского населения, так и среди обитателей городской черты. Описанные же характеры из рассказов «Соревнование», «Санькина любовь», «Вызов к директору » и «Тополиный пух» окружают нас постоянно: на автобусной остановке, в кафе, в очереди супермаркета. Их можно увидеть субботним утром на далёкой платформе в ожидании электрички синими с похмелья, но они же открывают двери самых чопорных экспозиций в самых заслуженных музеях. Эти люди продают и покупают роскошные автомобили, продираются сквозь джунгли или тайгу к неведомым заветным целям. Эти люди собирают металлолом и ловят кошек в большие мешки. Эти люди наши коллеги, начальники и подчинённые. Бытовые психопаты, непризнанные гении, отвратительные извращенцы, мерзкие эгоисты с поставленным вверх ногами смыслом. Это мы – герои ранней прозы Владимира Сорокина. В рассказах же «Любовь» и «Соловьиная роща» очень чётко выведена схема нашей жизнедеятельности в предлагаемый момент относительного времени, которая не подчиняется каким-то законам и не имеет очевидного смысла. Больше всего она похожа на скомканную и разорванную газету, где некролог наехал на объявление о продаже матраца, а прогноз погоды переходит с пятницы на криминальные сводки, потом идёт воскресенье, а потом почему-то программа передач на среду.
От всего этого становится жутко, мерзко и холодно.

«Сергей Андреевич», «Соревнование», «Геологи», «Желудевая Падь», «Заседание завкома», «Прощание», «Первый субботник», «В доме офицеров»

Я читала разную литературу. Я слышала о разном искусстве. Мне казалось, что я уже видела все в книгах. Описание разлагающейся, гниющей плоти у Золя, сцены зоофилии у Косински или Кристоф, пожирающие человека изнутри крысы у Эллиса. Что может быть хуже? Оказывается, может. Еще как. Читая Сорокина я испытала неподдельное отвращение. Читая его рассказы, меня буквально передергивало от сцен поедания еще теплого кала, или рвоты в руках. И я не буду перечислять всего, думаю, уже этого достаточно для того, чтобы составить представление, о чем идет речь. Культовый писатель соц-арта? Постмодернисткая ирония? Разрушение художественного дискурса социалистического реализма, как прокламатора тоталитарной идеологии? Хм. Не много ли всего на одного несчастного Сорокина?Я попытаюсь сформулировать свою точку зрения с двух позиций. Как читателя и как … ну, скажем человека с высшим гуманитарным образованием.

С одной стороны, да. Я знаю прекрасно, что постмодернизм явился как вызов обществу, как крик замкнутой в ограничениях и навязанных идеалах души. Как попытка шокировать и тем самым пробудить человека в человеке. Насилие, грязь, маты, физиологичность описаний в литературе – все это средства чтобы достичь этого. С этой точки зрения Сорокин буквально каноничен. Он берет за основу советский быт, речь коммунистических патриотов, идеологически крепких и надежных людей. Его вступление просто образец советского стиля. И потом он добавляет то самое – бред, абсурд, маразм, насилие, грязь. Не знаю, насколько такой резкий контраст оправдан художественной ценностью… с одной стороны, да, за счет этого контраста поступки людей кажутся еще более отвратительными, преувеличенно яркими, невообразимыми, чем если бы это было написано в одном ключе. С другой, его позиция кажется гротескно извращенной. Те способы которыми он пытается "достучаться до читателя" слишком выходят за нормы морали, этики и эстетики. Я не верю, что для того чтобы условно показать человеку пятно на столе, его нужно бить мордой об стол. А от Сорокина именно такой эффект. Он не срывает маску с общества. Он сразу показывает его гной, рвоту, испражнения. Все то, от чего любого человека передернет. Зачем? Ради какой глубокой интенции?

Знаете, мне это напоминает, школьные сомнения. Когда на уроках литературы нам расшифровывали то, что хотели сказать Достоевский, Лермонтов и Толстой. И я всегда ставила эти выводы под сомнения. Кто сказал, что они хотели нам сообщить именно это? Почему мы должны все расшифровывать, объяснять именно в таком ключе? И должны ли вообще? Может быть, некоторые вещи нужно принять такими какие они есть? Что если не копать так глубоко? Я думаю, и сейчас я говорю, как человек с высшим образованием, первичный смысл произведения иногда более важен, чем вторичный. Потому что именно он несет основную смысловую нагрузку. А вторичный смысл будешь искать если перечитаешь, вдумаешься, заглянешь внутрь. И, о господи, покажите мне того человека который захочет перечитывать Сорокина после того, как он буквально вызвал у вас рвотный рефлекс?

Как читатель, могу сказать одно – читать это невыносимо. Я знаю есть такие картины (литературные в том числе), которые вызывая отвращение, тем не менее, приковывают взгляд. На них смотришь и не можешь оторваться, столь много животных инстинктов просыпается где-то на подсознательном уровне. Но это… Отвращение – это социальное, а не биологическое в нас. И мой порог отвращения не позволил читать дальше… я не смогла. Я понимаю суть этой культуры как критик, но как потребитель, я не понимаю как можно развиваться, расти благодаря такому искусству? Оно делает меня лучше? Нет. Я не могу читать о том, как старую женщину раздевают и забивают железные трубы ей в спину. Я не понимаю перехода от описаний природы к мужскому члену. Во всех подробностях. Когда я стала искать в интернете информацию о соц-арте, я подумала – да, я все это знаю, но почему сейчас не принимаю? Я не думаю, что со мной что-то не то. Скорее это естественная реакция организма. Сорокин хотел вывести обывателя из равновесия, шокировать. Но это не конечная цель. Так вот я считаю, что добиться конечного – более глубокого «сотрясания основ» стандартного, ограниченного рамками ума ему не удалось.