Смерть героя. Рассказы.

Странное дело, пулеметного огня, куда более смертоносного, он почти не опасался, а ружейного и вовсе не замечал. И при том он был угнетен и подавлен, род людской внушал ему непобедимый ужас и отвращение…

...они любуются живописными развалинами и воображают, что упадок – это и есть красота!

Ну, если это – ум, я предпочитаю оставаться дураком.

Воскресная скука обвила его своими щупальцами, оплела его дух, затягивая в водоворот безнадежности. Зачем идти? Зачем нужна еще одна встреча с едва прикрытой людской враждебностью? Зачем делать себя мишенью для испытующих взглядов и бойких, злых языков? О, если бы окутаться одиночеством, точно саваном, – нет, непроницаемой броней, – и погрузиться в мертвые слова мертвого языка! Обезьяноподобное двуногое! Боги, боги! И Платон еще толкует о Красоте.

... [он] не был никогда человеком, он просто лодырь, нехищная разновидность жука-богомола, пустое место, нуль, который становится величиной, лишь если рядом стоит какая-то другая цифра.

— Англичане воображают, что способность чувствовать – это признак малодушия.
— А вы англичанин или американец?
— Англичанин, конечно. А то чего бы я из-за них волновался?

— Нам надо бы почаще ходить в зоологический сад смотреть на обезьян. Шимпанзе прыгает с ловкостью политика. Орангутан очень похож на ирландца и курит трубку невозмутимо, как кемдентаунский убийца. Распаленные краснозадые мандриллы посвятят вас в таинства любви. А мартышки лопочут без умолку – точь-в-точь, как мы! Сколько восторгов из ничего! Обратись к обезьяне, о поэт!

Ей с детства под сурдинку внушали, что долг каждой девушки — воспользоваться страстью мужчины как средством обогащения. Проституция, освященная законом.

Долгие часы тяжёлого физического труда под ярмом армейской дисциплины губительно действуют на человеческий разум.

Человечество - это перевёрнутая пирамида, которая опирается на согбенные плечи пахаря или на стальной трактор, - иными словами, на землю.

Не верю я, что капиталисты хотели войны - они слишком много потеряют на этой передряге. И не верю, что гнусные правительства всерьёз хотели войны, просто они были игрушкой могучих сил, которыми не умели управлять, - для этого у них нет ни храбрости, ни ума. Во всём виновато слепое, безумное стремление рожать и жрать, жрать и рожать!

Дорогие мои Влюбленные! Не будь вас, как скучен был бы мир! Где бы вы мне ни повстречались, я всегда смотрю на вас с нежностью и потихоньку желаю вам счастья.

Первый шаг по дороге наслаждений - как он отраден! Но куда она ведёт? К неугасимым кострам вечного рабства или к выжженным мёртвым пустыням равнодушия?

... институт брака примитивен и неминуемо рухнет под объединённым натиском противозачаточных средств и материальной независимости женщин.

Разум пробуждается раньше чувств, любопытство - раньше страстей. Ребёнок сначала задаёт вопрос учёного - почему? - и лишь потом вопрос поэта - как?

Великая английская средняя буржуазия, эта ужасная несокрушимая опора нации, изволит признавать только искусство и литературу, которые устарели на полстолетия, выхолощены, оскоплены, обстрижены цензурой, подслащены ложью и сентиментальным вздором, как то угодно энглизированному Иегове.

Но au fond (по существу) он был человек необыкновенно отзывчивый, непосредственный, немножко Дон Кихот. Поэтому-то он был так беспомощен с женщинами - они не признают и не понимают донкихотства, неизменной честности и совестливости, им кажется, что это либо слабость, либо маска, под которой скрывается какой-то дьявольски хитрый расчёт.

Ценность вещи, в сущности, определяется удовольствием, которое она может доставить.

Старики, как бы они не были добры, всегда как-то обескураживают.