Людмил Стоянов. Избранное

— Ну, ну, — говорила жена, — хватит тебе бормотать, знаешь ведь, что никто тебя не слушает...

Матей Матов испытывал особое наслаждение, сгущая краски: на этом фоне он лучше выделялся сам и легче было оправдать собственные неудачи.

Таких были сотни семей в Софии — какая-то масонская ложа, распростёршая свои щупальцы по всей стране, какая-то организованная банда разбойников, которая в сообществе с полицией, парламентом, армией высасывала соки из старых и молодых, из всего народа.

Война терпима до поры до времени, — ведь человеку необходим мир, чтобы устроить свою жизнь, двигаться вперёд.

Благо, времена были такие, что всё сходило с рук, а то с такими родственничками и на виселицу попасть недолго.

Сообщество разбойников всегда недолговечно. Они или переругаются между собой, или же о них пронюхают другие разбойники, — и тогда конец компании.

Не всякому довелось родиться в городе и не всякий способен гнуть спину, добиваясь продвижения.

Жена ниоткуда не ждала помощи, потонув в заботах о хлебе насущном, и порой принимала всё с улыбкой на устах, лишь бы скрыть от окружающих глубину разверзшейся пропасти.

Непревзойдённым он был лишь в потоках фраз, одна другой цветистей и нелепей.

Бывают всё же и такие моменты в жизни, когда после падения проходимцев честные люди оказываются в цене.

Может быть, обманутый жизнью, он вместе с озлоблением преисполнился тем моральным фанатизмом, который позволяет неудачникам считать себя более совершенными, более честными и более благородными, чем те, кому судьба улыбнулась, в твёрдой уверенности, что такая улыбка стоила им бесчестья.

Чем дальше, тем всё сильнее росло в нём упорное стремление убедить их в том, что они — ничтожества, безмозглые дармоеды и, главное, что они заключили союз с целью избавиться от него — от него, который желает только научить их порядку, воспитать. Но это воспитание не нравилось жене потому, что она считала его запоздалым, излишним, а больше всего потому, что оно весьма походило на насилие.

На его словоизлияния никто не отвечал; это заставляло его повышать голос, как бы подогревать фразы, обмакивать слова в отраву, чтобы достичь желаемого эффекта: ранить, заклеймить.

Порядок, за который он вёл настоящую войну, был порядком лишь в мелочах: он не замечал, что, заботясь только о себе, нарушал общий порядок в доме. Время, которое он отнимал у жены и дочерей, проповедуя философию порядка, было союзником беспорядка. Он словно не понимал, что постепенно отошёл от всякой работы по дому, а если и понимал, то обвинял в этом кого угодно, только не себя.

Чем больше добивался он порядка, тем больший беспорядок водворялся в доме, словно какой-то злой дух противоречил ему во всём.

И кто только выдумал эту серебряную свадьбу, это новое издевательство над его страданиями? Все эти люди, которых он от души ненавидел, станут хлопать его по плечу, расхваливать, а он должен смотреть на них с улыбкой и делать вид, что он очень доволен.

Взять хотя бы иголку — ерунда, мелочь, но именно потому, что это мелочь, нужно знать, где её место, чтобы, если потребуется, найти сразу.

Если, например, ремень не подтянут должным образом, или сапоги в праздник не начищены до блеска, или приветствие отдаётся не по уставу, солдат вразумлялся следующим образом: сперва его оглушала оплеуха с левой стороны, потом, не дав ему опомниться, звенела вторая — с правой, затем опять — с левой и снова — с правой.

Ничто его так не бесило, как беспорядок.