Работа

Создаётся факсимиле целого мира: патенты на генетический материал, права собственности на идеи и произведения искусства, распечатки телефонных переговоров, результаты ЕГЭ, mp3 для музыки. Всё это картографируется и кодируется для удобства рынка и сил, которые навязывают его нам. И это факсимиле заменяет собой другие формы реальности: дети играют в интерактивные онлайн–игры вместо того, чтобы бегать на улице; экосистемы уничтожаются ради того, чтобы обеспечить энергией интернет–серверы.
Это проявляется в том числе в том, как мы записываем данные. Например, с появлением цифровых технологий, всё бесконечное разнообразие комбинаций стало возможным представить в бинарном коде. Когда мы превращаем уникальный сигнал в последовательность нулей и единиц, создаётся впечатление, что всё в мире можно свести к некоему набору
взаимозаменяемых единиц.

Всплески гнева против отдельных симптомов капитализма создали этичное потребительство, которое служит только дальнейшему стимулированию экономики. Для продуктов, вроде «выращенные на свободе цыплята» или «фейр–трейд кофе», «этическая» составляющая — всего лишь ещё один маркетинговый козырь, призванный повысить потребительскую стоимость товара. В условиях свободного рынка цена продукции определяется вовсе не материальными затратами на производство, а тем, сколько готов заплатить потребитель. Поэтому цена не заложена в товар: даже бензин можно продать
только в рамках определённых общественных отношений. Общественные конструкты вроде «возобновляемый», «перерабатываемый», «натуральный» — это востребованные товарные характеристики, которые помогают добавить
нематериальную составляющую стоимости к продукции, позволяя продать её по завышенной цене даже в условиях экономического спада. Благие намерения потребителей используются для упрочнения системы, которая и породила эти проблемы.

Большая часть подобного производства культуры и информации остается неоплаченной, хотя при этом мы помогаем капиталистам зарабатывать. Когда-то журналисты могли получить работу в местных газетах маленьких городков; теперь эти газеты вытеснены из бизнеса блоггерами, которые делают своё дело бесплатно. Когда-то андеграундные музыкальные группы делали собственные релизы и продавали их за незначительную цену. Теперь, если они хотят, чтобы кто-то пришёл на их концерт, им придётся заплатить за запись, чтобы потом выложить её в интернет для бесплатного скачивания. По сути, они
предлагают демо непосредственно публике, минуя звукозаписывающую компанию. Весь бесплатный контент добавляет к капитализации самого интернета, наполняя карманы таких магнатов от технологии как Билл Гейтс или Стив Джобс, которые продавали (один из них ещё продаёт) средства доступа к контенту. И пока капиталисты контролируют средства производства материальных благ, свободное распределение информации будет скорее склонять чашу весов в их пользу, растворяя средний класс в потоке информации и индустрии развлечений.



«Всякий, кто работал с «программами по борьбе с бедностью» в американских гетто или был свидетелем их функционирования, прекрасно понимает, как действует «гуманитарная помощь» для «недоразвитых» стран. В обоих
случаях обогащаются самые пронырливые авантюристы; в обоих случаях наиболее болеющие душой за помощь нуждающимся или выгорают, или впадают в отчаяние, или уходят в подполье. На фоне продолжающейся нищеты плодятся безмолвные миллионы лишённых. И более того, их реакция на навязанные условия жизни показывается широкой мировой
общественности как “криминальная”».



Некоторые возмущаются программами помощи малоимущим, которые финансируются за счёт налогов: почему это кто-то должен жить за счёт тяжёлого труда других? Но этот вопрос разумнее адресовать политикам и начальству. Потому что каждый бедняк, который когда-то работал за заработную плату, помогал богачам наживаться за счёт своего собственного
тяжёлого труда. Часть налогов, направляемых на социальные программы, — это лишь один из примеров того, как богатство возвращается в распоряжение того самого класса, который его производит. Программы социальной помощи — это плод многолетней борьбы общественных активистов. И каждый раз, когда богатые чувствуют себя достаточно уверенно и не боятся немедленного восстания бедняков, они пытаются их отменить.

Мы не хотим сказать, что дети богатых родителей обязательно рождаются с желанием стать No1. Для производства CEO требуется столько же усилий со стороны аппарата социальной инженерии, как и для производства самого подобострастного из работников. Большая часть индоктринации происходит незаметно. Например, учебный план для студентов не включает в себя занятия по выращиванию и приготовлению пищи, пошиву и ремонту одежды или механизмов. Предполагается, что если студенты пойдут по начертанной дорожке, всегда найдутся достаточно бедные люди, которые будут готовы всё это делать за них. Таким образом, система высшего образования подготавливает студентов к моменту, когда они возьмут власть в свои руки, и в то же время лишает их возможности удовлетворить собственные простейшие нужды, если вдруг они окажутся вне экономической системы. Всякая альтернатива рыночным отношениям кажется по–настоящему опасной для жизни.

Заставляя работодателей поддерживать достаточно высокий уровень заработной платы, которая позволяла рабочим покупать товары потребления, профсоюзы не давали капиталистам уничтожать собственную потребительскую базу. Сосредоточившись на вопросе оплаты труда, профсоюзы перенаправили рабочую борьбу прочь от революционного проекта в русло институционализированного коллективного торгашества. Профсоюзные бюрократии заняли своё место бок–о–бок с бюрократиями корпоративными. В профсоюзы шли те, чьим основным интересом был карьерный рост. Профсоюзы больше не стояли в оппозиции к интенсификации распространению самой работы: ведь что хорошо для работы — хорошо и
для профсоюзов, а кому какое дело до рабочих.

В наши дни для общения с собственным телом нам нужна помощь посредников: наши тела шлют нам сообщения, но мы недостаточно образованы или глухи. Вместо этого мы доверяем диетологам, гинекологам, стоматологам и ещё десятку разных специалистов. Мы вышли за рамки дуализма «тело–сознание» и разделили сами себя на множество дискретных частичек и систем, и к каждой из них относимся как к чуждой для нас сущности. Даже собственное сознание кажется нам чем-то запредельным для понимания, и мы препоручаем себя психиатрам, психологам и терапевтам.

Корпорации могут уже патентовать генетически изменённые организмы и использование генетической информации. Наша собственная биология становится очередной удобной для эксплуатации средой. К услугам корпораций богатые, нетронутые ещё накоплением капитала пространства. В то время как практически всё остальное, что нас когда-то объединяло,
приватизировали.
Изобрели бы мы семена–терминаторы и другие формы запланированного самоуничтожения, если бы не капиталистические императивы? Сосредоточили бы мы больше ресурсов на производстве технологий, вызывающих рак, чем на поиске способов его излечить?



Чтобы не ставить под удар схему организации научных исследований, учёных изолируют от результатов их работы. Первооткрывателей искусственного интеллекта не бомбят самолёты-дроны, в отличие от жителей Пакистана. Когда научно–исследовательская деятельность отделена от её практического применения, этические соображения становятся лишней абстракцией. Учёные начинают относиться к поиску знаний, как к универсальному благу, которое стоит того, чтобы пожертвовать личным здоровьем отдельных живых существ. Не только в лабораториях, где проводят вивисекцию, но и в обществе в целом.



В прошлом отличить капиталиста от эксплуатируемого было достаточно легко: у кого-то был капитал, а у кого-то нет. В наши дни спекуляции и кредиты делают задачу намного более сложной. Кого считать капиталистом? Всех, у кого есть акции? Всех, кто получает с них прибыль? Если у вас есть дом, рыночная стоимость которого неуклонно растёт, являетесь ли вы капиталистом? Что если при этом ваш банк владеет большей его частью? А если цены на жильё вдруг рухнут, значит вы внезапно перестали быть капиталистом?

Один из нас заметил небольшой закуток рядом с тем местом, где мы выдавливали соки из фруктов. Закуток находился вне видимости камер CCTV, поэтому вместо того, чтобы выкидывать остатки фруктов в компост, мы стали складировать их там. Ещё двоё обнаружили, что независимо друг от друга они начали мочиться в дыру в полу в туалете для сотрудников (пользоваться туалетами для клиентов нам было категорически запрещено). По чистому совпадению пол вскоре обрушился. «Ссы в щель!» — стало нашим общим девизом в борьбе против начальства.