Санькя

Бабушкина речь неприметно переходила с одного на второе, но речь шла об одном — о том, что все умерли и больше ничего нет.

«Помрет» бабушка произносила через «е», и оттого слово звучало куда беззащитнее и обреченнее. В нем не было резкости и было увядание. Ребенок недоуменно поднял глаза на Сашу, который обнял и поцеловал бабушку, прижав ее мягкие плечи. Быть может, для ребенка это было так же удивительно, как если бы Саша обнял дерево или угол сарая.

В голове копошилось что-то едва различимое и вполне равнодушное к Саше. В иные мгновенья он сам удивленно отмечал это копошение, казалось бы, своих мыслей — вялый сумбур почти не подвластных ему заметок, ассоциаций чего-то смутно отмеченного с чем-то уже забытым.

Зол злодей, а я трех злодеев злей

Россия не вынесет ещё одной ломки - сама разломится на части - и уже никаким совком её не собрать тогда. Что ещё держит всю эту громадину на полконтинента, посуди сам? Ни общего Бога, ни веры в будущее, ни общих надежд, ни общего отчаяния - ничего нет, ни одной скрепы! Только власть!

Пистолет дополнил его то ли душевный, то ли телесный вес до необходимой тяжести – так, чтобы ноги становились твердо и голова держалась крепко.

«Ад - это когда уже нельзя терпеть, а умереть - ещё не дают», - подумал Саша.

– А что такое либерализм, Саша? – спросил он, наконец. – В вашем понимании?
– Если соскоблить всю шелуху, в России он выглядит как идея стяжательства и ростовщичества, замешанная с пресловутой свободой выбора, от которой, впрочем, вы легко отказываетесь во имя сохранения, так сказать, экономической составляющей либеральной идеи.

Саша вообще очень часто встречал среди «союзников» ребят душевных, добрых – в самом простом смысле этого слова. Вообще, казалось бы, не склонных к агрессии…
Отчего вместе они были так злы?
«Нет, понятно отчего», – думал Саша. Для злобы было множество причин. Но удивительным казалось то, что встреча душ, ищущих добра, оборачивалась бешеным вихрем.

Саша давно отвык ощущать стеснение по поводу своих, так сказать, политических пристрастий. (На самом деле, это никогда и не было политикой, но сразу стало тем, наверное, единственным смыслом, что составил Сашину жизнь.)

Несколько сотен или, быть может, несколько тысяч человек два-три раза в год собирались на этой площади — в какой-то неизъяснимой уверенности, что их печальные сходки станут причиной ухода постылой власти.

И сам он, и его характер, — думал Саша о Костенко, — таился где-то между этими определениями — «великолепный», «чудовищный». Великолепный человек, способный на чудовищные поступки. Да, так… Великолепная наглость Костенко и его чудовищная работоспособность. Правда, здесь слово «чудовищное» уже в переносном смысле… Но подходит.

Негатив мрачно смотрел на обитателей бункера — его они, конечно, раздражали. Он бы предпочел, чтоб все «союзнички» ходили молча или, по крайней мере, не крича и не гогоча — в нормальной одежде, без этих проклепанных курток или черных костюмов, и чтоб не курили в помещении, и чтоб подмели пол и починили лавки… Он бы сам починил немедленно…

Саша хмыкнул, вспомнив свои детские рисунки и тройки по ИЗО. «Хорошенькая будет картина... Скажу, что я концептуалист. Примитивист. Кубист. Фашист...»

Мать, завидев любого приличного, с её точки зрения, человека, немедленно хотела Сашу куда-нибудь пристроить.

— Ни почва, ни честь, ни победа, ни справедливость — ничего не нуждается в идеологии

В метро, к налетающим и стремительно исчезающим поездам, спускаешься пешком, не толкаешься в смурной толпе у эскалатора - идешь один по недвижущейся лестнице. Так всегда можно отличить жителя столицы от приезжего. Столичные люди ни за что пешком не пойдут. А нам все равно, мы дикие.